|
"Молодость должна перебеситься, - любил говорить он. - На то и молодые годы!" Такова была его точка зрения. И неудобство происходило теперь оттого, что надо было с этой точки зрения взглянуть на случившееся, - неудобство, которое не раз испытывали люди в прошлом и будут испытывать в будущем. Но поскольку мистер Пендайс не был философом, то и не видел несообразности между своими принципами и своим теперешним расстройством. Он чувствовал, что мир его пошатнулся, а он не принадлежал к людям, покорно переносящим несчастье, он считал, что и другие должны страдать. Чудовищно, что этот Белью, этот пьяница, отъявленный негодяй, чуть не задавивший насмерть его, мистера Пендайса, получил право нарушить спокойствие Уорстед Скайнеса! Какая беспримерная наглость - бросать подобное обвинение его сыну! Какое бесстыдство! И мистер Пендайс метнулся к колокольчику, наступив на ухо псу.
- Черт бы побрал этого пса! Бедненький ты мой Джон! Но спаньель теперь уже твердо знал, что провинился перед хозяином, - он убрался в дальний угол, чтобы ничего не видеть, и лег, прижав морду к полу. - Скажите миссис Пендайс, что я ее жду. Сквайр стоял возле камина: его лицо еще больше вытянулось, шея пошла красными пятнами, глаза, как у рассерженного лебедя, метали молнии. Миссис Пендайс нередко призывалась в кабинет мужа, где он говорил ей. "Я хочу с тобой посоветоваться. Такой-то сделал то-то. А я решил вот что". Не прошло и нескольких минут, как она была в кабинете. Повинуясь словам мужа: "Марджори, прочти это", - прочла письмо и устремила на мужа глаза, полные страдания; в его глазах стоял гнев. Это была катастрофа. Не каждому дана широта взгляда; не всем открываются далекие прозрачные потоки, сиреневая дымка вереска, озаренные лунным светом озера, где темными островами стоит на закате камыш и слышится далекий крик вальдшнепа, не все могут любоваться с крутых скал темными, как вино, волнами моря в сумерках, или с горных троп нагромождением вершин, дымящихся туманом и ярко-золотых на солнце. Большинство из окна своей комнаты всю жизнь видит только ряд домов, или задний дворик, или, как мистер и миссис Пендайс, зеленые поля, опрятные рощи или шотландский сад в усадьбе. И на этом фоне бракоразводный процесс, в котором был замешан их сын, представлялся им бурей, несущей уничтожение. Для обитателя Уорстед Скайнеса (а у них воображение не отличалось живостью) это событие означало гибель прекрасного сооружения из идей, предрассудков и надежд. На этот раз нельзя было отделаться фразами: "Ну и что? Пусть люди думают, что хотят!" Для Уорстед Скайнеса (а всякая английская усадьба, как две капли воды, похожа на Уорстед Скайнес) существовало только одно общество, одна церковь, одна свора гончих. Честь Уорстед Скайиеса должна оставаться незапятнанной. И эти два человека, прожившие вместе тридцать четыре года, теперь смотрели друг на друга с новым выражением: первый раз за все время их грудь волновалась одним чувством. Только мистер Пендайс (у мужчин чувство чести развито больше) думал: "Никогда не поверю! Опозорить нас всех!" А миссис Пендайс думала: "Мой бедный мальчик!" Миссис Пендайс первая нарушила молчание. - Ах, Хорэс! - воскликнула она. Звук ее голоса вернул силы мистеру Пендайсу. - Что ты, Марджори! Неужели ты веришь тому, что он здесь написал? Он заслуживает хлыста! Он знает, что я о нем думаю. Это его очередная наглая выходка! Тогда он чуть не убил меня, теперь... Миссис Пендайс прервала мужа: - Но, Хорэс, я боюсь, что это правда. Эллен Молден... - Эллен Молден! - вскричал мистер Пендайс. - Какое отношение имеет она... - И он замолчал, вперив взор в план Уорстед Скайнеса, еще висевший развернутым, как символ всего, что готово было рухнуть. - Если Джордж и в самом деле... - крикнул он, - то, значит, он еще больший дура", чем я его считал! Дурак? Нет, хуже! Негодяй! И он опять замолчал. |
