Гесс сидел за заваленным бумагами письменным столом и то и дело переставлял с места на место черную керамическую вазу с белыми шелковыми хризантемами. Обшитый черными обоями кабинет подсвечивался снизу матовыми светильниками.

— На мне большой грех, — сказал Ойген Гесс. — Бесконечно большой. Я виноват… Но с другой стороны… Я просто не мог себе представить, что это зайдет так далеко… что ненависть его сжигает… что он готов воистину на все…

— О ком вы говорите? — спросил Каплан.

— О своем единоутробном брате, — ответил за него Сондерсен.

Гесс судорожно сжимал свои холеные белые руки.

— Мы его знаем? — спросила Норма.

— О да, — проговорил издатель Штайн. — О да, дорогая фрау Десмонд!

— Кто он?

— Наш главный редактор, — сказал Штайн, опустив голову. — Доктор Понтер Ханске.

38

— Ханске ваш единоутробный брат? — уставилась на Гесса Норма.

— Да, сударыня, — тихо проговорил тот. — Господину Сондерсену я уже сказал. И он наверняка велел проверить этот факт.

Сондерсен кивнул.

— Ему многое известно, но о моем единоутробном брате он знает не все, — продолжал Гесс. — Нет, всего он знать не может. Когда я услышал по радио, что в вашем издательстве, господин Штайн, подложили бомбу, я немедленно позвонил в полицейское управление, а там меня соединили с господином Сондерсеном. Я понял, что настал мой час. Я должен сказать правду. Я не имею права покрывать Понтера. Он, наверное, от ненависти потерял рассудок. И все-таки… Нас родила одна мать, понимаете? Я прошу вас понять…

— А я прошу вас рассказать нам сейчас то, что вы до сих пор скрывали, — холодно проговорил Сондерсен. — С определенного момента вашим единоутробным братом занимается достаточное количество людей. И они найдут его — может быть… Он весьма хитроумно отвлек от себя наше внимание этой историей с бомбой. Слава Богу, нам удалось предотвратить взрыв. А теперь говорите!

— Это настоящая трагедия, — сказал Гесс. — Простить его нельзя. Но обстоятельства его жизни… О да, они трагичны. Они и показывают, куда могут завести политика, идеология. К чему может привести храбрость, героизм и к чему — жестокость людей и память о страшных событиях, пережитых в детстве… — Пощипывая шелковую хризантему, он прокашлялся. — Однако к делу. Мой отец, Вильгельм Гесс, владел этим заведением, как до него мой дед и мой прадед. У нас, вы знаете, одно из самых старых заведений Гамбурга. Да, и в двадцать четвертом году отец женился на некоей Виктории Кларсвик. Кларсвики — одно из самых уважаемых семейств нашего ганзейского города. Я родился в двадцать пятом.

Поначалу брак моих родителей был счастливым. Но несколько лет спустя они стали все больше отдаляться друг от друга. — Гесс принялся бесцельно перекладывать папки на столе. — Моя мать, женщина необыкновенной красоты, вышла за отца в восемнадцать. А ему было много больше. Уже тогда она с головой ушла в политику, стала коммунисткой. Ее родители были в тихом ужасе. Родители моего отца — тоже. Подумать только — две известнейшие в Гамбурге семьи. А моя мать — коммунистка! Коммунистка до мозга костей! — Гесс взмахнул своими белыми руками. — Обо всем я узнал, конечно, много-много лет спустя, в те годы я был маленьким мальчиком… Мой отец развелся с матерью… вынужден был развестись… потому что общество было категорически против… а ремесло семьи! Он любил мою мать, я точно знаю — он сказал мне это, лежа на смертном одре… Он любил ее всю жизнь.