|
В очкастую «жирную бочку», которая «родила сыночка». Впрочем, сыночка она ему не родила – сделала аборт. Сделала, потому что приближался отпуск, потому что собиралась поехать к дочери. А с Тимом всё было неопределённо, и ребёнок как то так всё закручивал – не выбраться! Тим знал про беременность, насчёт аборта отмолчался, предоставив ей самой всё решать. Вот и решила, полагаясь только на свои силы и возможности…
Беременность была «залётной», хотя вполне закономерной. Шарыгин, старательно избегавший в их отношениях местоимения «мы» и предпочитавший формулу «я и ты» («мы» – это не с ней, «мы» – с кем нибудь более совершенным), в постели был умелым и нежным. Татьяна просто плавилась в его руках и отдавалась ему со всем пылом души, как бы компенсируя несовершенство своего тела и доказывая: «Я достойна твоей, любви, достойна! Хотя бы потому, что я то тебя – люблю!» А иногда просто отдавалась, ничего не доказывая, и в такие моменты ей чудилось, что и он с ней всей душой. Но потом она уже не была уверена, что не придумала этот отклик. Потому что если отклика не было, то всё, что она сотворила со своей жизнью, оправдывая себя любовью, оказывалось одной большой глупостью. Потому что без этого отклика всё было напрасно: и разрыв с мужем, и Дашка, застрявшая у деда с бабкой в далёком Череповце и третий год ожидавшая, когда же мать разберётся со своей личной жизнью и заберёт её к себе.
Ребёнок от Шарыгина всё бы усложнил ещё больше – и с местоимением «мы», и с Дашкой. Ребёнок бы вынудил Шарыгина принять её, Татьяну, как будто она смошенничала с этой беременностью и подловила его. И то, что он не возражал насчёт аборта, только подтвердило эти её соображения. Татьяна же хотела, чтобы он принял, наконец, её любовь. Такую большую, такую искреннюю – примет, в конце концов, ну не может не принять! А вместе с любовью примет и её саму, и её дочку. Она ждала этого и старалась стать более совершенной, пытаясь худеть и ограничивая себя в еде. Но округлые женственные формы ничего не брало, они просто пропорционально подтягивались. Соглашалась с его: «Ты и я – два независимых самостоятельных человека», хотя и примеряла на себя его фамилию, и «Татьяна Шарыгина» звучало куда как лучше, чем «Татьяна Смирнова». Она ждала, что он надумает уже оформить развод с женой, на которой женился так неожиданно, уехав из Норильска. И с которой прожил всего год, а потом вернулся в Норильск.
Когда он вернулся, Татьяна решила, что – к ней. Пусть Тим пока этого не понял – она то чувствовала, что к ней! Потому что с его возвращением жизнь опять обрела и краски, и запахи. Потому что она остро ощутила, насколько мёртвыми стали их отношения с мужем, и с возвращением Тима прекратила все попытки их оживить.
А муж к тому времени окончательно пошёл в разнос. Четыре овощных лотка, открытых по городу, стали давать приличный доход его карману и приличный вес его самомнению. Сергей вдруг почувствовал себя владыкой мира, крутым мэном, к кому липнут деньги и женщины… Татьяна от этой его крутизны морщилась – тоже мне, рыночный олигарх. А он перестал ей рассказывать о своих делах.
К ним в дом то и дело звонили женские голоса и с преувеличенной деловитостью просили пригласить Сергея Ивановича. В ответах «Сергея Ивановича», напротив, прорезалась некая покровительственная интимность. И после каждого такого разговора муж обязательно объяснял: «Иришка с «Центрального», или «Люся с «Торгового», или «Ниночка, бухгалтер», – мол, звонили ему по работе, по делу.
Какие такие дела у него были с Люсями и Иришками, Татьяна узнала много позднее, когда муж срочно уехал «в командировку» в Москву и больше в Норильск не вернулся. А к ней в дом начали названивать какие то люди: «Передайте Сергею, что если он не расплатится за товар до конца месяца, нам придётся принять к вам меры!». |