…персональную выставку декоратора по интерьеру с Бонд-стрит! Я захожу полюбоваться разгулом вандализма на стенах, увешанных абстрактными полотнами одного из тех живописцев, которых я называю «вынужденцами» («Я пишу абстрактные композиции вынужденно, чтобы никто, даже я сам, не смог бы сказать, что я не умею писать»), ужасающей, сверхмодной, калейдоскопической мазней в коричневых и охряных тонах с примесью чего-то…

— Грегори! Как пишется «внеземной»?

— В, н, е… — стенаю я.

…вроде бесхитростного восточного мотива, что заставляет внимательного зрителя вглядываться в него вплоть до желудочного спазма, приступа экзистенциальной тошноты, — оскорбление всех…

— Грегори! Как пишется «эмбриональный»?

— Э, м, б… — умоляю я.

…самых сокровенных надежд и мечтаний. Пробираясь через галерею в направлении зловонной пещерки Стайлзов, я вижу самого Творца, Автора, обеспокоенно ссутулившегося над каталогом; мамаша Стайлз в насупленном ожидании застыла перед ним, пока Джейсон неумело возится с кофейными чашками. Было очевидно, что этот мелкий мошенник в большой тревоге по поводу каталога, отчасти потому, что он не мог придумать ни единого «названия» продолговатым, однородно-бредовым композициям, красовавшимся на стенах галереи.

— Только ничего особо заумного, — говорит он. — Как насчет «Чувственности»? Для этой подойдет? А может быть, для той или для той?

Я доползаю до стола в мучительном предчувствии услышать рев мадам Стайлз…

— Грегори! Как пишется «шизофрения»?

— Ну, это вам придется посмотреть в словаре, — устало отвечаю я.

Выставка, разумеется, с треском провалилась. За всю следующую неделю в галерее — ни одного посетителя, кроме подозрительного япошки с безумными глазами, в котором полотна, похоже, на мгновение всколыхнули мучительное племенное начало. Одетта и Джейсон — в глубокой депрессии. Экспозиция вышла куда убыточней обычного. Целыми днями они сидят в своей берлоге, откуда до меня доносятся их гнусные перешептывания. Декоратор по интерьерам заходит теперь реже; при его появлении никто не старается делать жизнерадостный вид.

Но неделя тянется медленно. Заняться мне нечем. Пока я сижу за своим столом со стеклянной столешницей, день за окном потягивается и зевает, а к тому времени, когда я добираюсь до дома, я чувствую себя таким усталым и разбитым, что уже никуда не выхожу. Сны неотвязно мучают меня. Однажды, вздрогнув, я проснулся и обнаружил, что сижу в галерее, которая казалась до смерти надоевшей и пустынной, как сон во сне. Так и сижу здесь с горячечным привкусом ржавчины во рту, чувствуя, что заболеваю снова, что с каждой минутой превращаюсь в собственную тень, — пока неделя не кончается.

6: Июнь

I

Дела, дела, дела. Не знаю, зачем я затеял всю эту кутерьму.

Осталось двадцать четыре часа. Дайте подумать.

Грегори не хочет разговаривать об Урсуле. Я его не виню. Будь она моей сестрой, я бы тоже не захотел о ней разговаривать. Боюсь, но, кажется, она понемногу сходит с ума. И она это знает так же, как всегда знала моя сестра.

Конечно, в его семье всегда было много подобного. (Думаю, что и в моей семье должно было быть что-то такое, но я к этому совершенно непричастен и многого сказать по этому поводу не могу.) Отец Грега, например, с точки зрения любого нормального человека, тронутый — хотя и целиком на свой, добродушный и комический, лад (он, я бы сказал, страдает маниакально-депрессивным психозом, при этом никогда не впадая в депрессию. Даже его периодические сердечные приступы все воспринимают с легким сердцем.