Сочтя свое пребывание здесь незаконным заключением, Уточкин объявил голодовку.

Но его стали кормить принудительно, и он сдался.

Осенью 1913 года Сергея Исаевича выпустили, и он уехал в Одессу в надежде, что здесь, на родине, он почувствует себя лучше, успокоится и вернется к нормальной жизни. Однако, увы. Почти сразу он попал в психиатрическую клинику Штейнфинкеля, что на Среднефонтанной улице. Тут после непродолжительного лечения ему был поставлен окончательный диагноз — тяжелое нервное расстройство на почве систематического употребления кокаина, гашиша и опия.

Пациент был признан безнадежным.

Александр Иванович Куприн писал: «Когда появились первые слухи о сумасшествии Уточкина, я не хотел им верить. Более спокойного, уравновешенного, хладнокровного человека я никогда не видел в жизни».

И вот теперь на больничной койке лежал совсем другой человек, обезображенный болезнью, с остекленевшим взором.

Он неподвижно смотрел вверх.

Туда, где должно было быть небо, но на его месте оказывался покрытый побелкой, как снегом, потолок.

А потом его выписали из больницы и он вернулся в Петербург, где уже была зима, и это его потрясло.

Снежная и морозная русская зима.

И хотя Сергей Исаевич любил кататься на коньках — «гагенах», мог даже расписаться на глади катка, залитого в Юсуповском саду — «Сергей Уточкин», поставив в конце залихватский росчерк, питерские зимы с их мглистым полумраком и пронизывающим ветром он не любил, потому что начинал замерзать от тоски и одиночества.

Так было и на этот раз.

Он брел по Невскому проспекту.

По тому самому Невскому проспекту, о котором некогда написал Николай Васильевич Гоголь: «Он лжет во всякое время, этот Невский проспект, но более всего тогда, когда ночь сгущенною массою наляжет на него и отделит белые и палевые стены домов, когда весь город превратится в гром и блеск, мириады карет валятся с мостов, форейторы кричат и прыгают на лошадях и когда сам демон зажигает лампы для того только, чтобы показать все не в настоящем виде».

В настоящем виде громады дворцов и доходных домов нависали над ним.

Он пугался их как живых существ.

Он был голоден.

Он плохо себя чувствовал, а навстречу ему шли улыбающиеся молодые люди и девушки, они смеялись, они были счастливы, и никто не узнавал его, скорее всего, принимая за нищего, спившегося старика, хотя этому «старику» не было и сорока лет.

Через несколько дней, которые он провел, толком не помня, как и где, его госпитализировали с воспалением легких.

И вновь это была Николаевская психиатрическая больница, в которую он впервые попал летом 1913 года.

Вполне возможно, что эти слова Александра Блока, посвященные «дому печали» на Пряжке и написанные в 1903 году, были хорошо известны Сергею Исаевичу.

Лидия Виссарионовна Зверева, первая русская женщина-пилот, посетившая Уточкина в больнице, была потрясена его внешним видом — его остекленевшим взглядом, частой сменой его настроения.

Он был то мрачен, то весел, он тосковал и в то же время нервно смеялся, прояснения уступали место помрачению.

Он погружался в короткий полусон, не приносивший облегчения.

Он страдал от чрезмерно высокого артериального давления.

Рассудок его мутился…

Но это будет нескоро, словно бы в какой-то другой, взрослой жизни, а сейчас Сережа уже начал вставать после падения с мельничной лопасти на берегу солончака Сасык, что под Евпаторией, выходить во двор, прогуливаться и даже пытаться сесть на велосипед, убедившись, что его никто не видит, потому что если его за этим занятием застанет сестра, то ему несдобровать.

А ведь еще совсем недавно ему казалось, что он так и будет беспомощно лежать на кровати, не имея даже сил пошевелиться.