Он находился слишком близко. Энергия, исходившая от него, была подобна разбушевавшейся буре, и сердце Ханны бешено застучало, а дыхание участилось.

От него пахло недорогими духами, а болотным ветром, лавровым ромом и кожей. Ханна и представить себе не могла, что этот грубиян и невежда разбудит в ней доселе дремавшие чувства, о которых она и не подозревала.

Он сдвинул брови и сжал губы.

– Проклятие! – Данте отбросил испачканный платок. – Не стирается!

– Тогда, пожалуй, надо оставить все как есть, – ответила Ханна. – Разумеется, если мои кляксы более важны, чем та ария, которую вы сочиняли.

Данте отпустил ее подбородок.

– Тут ничем не поможешь. Просто... просто передвиньте стол к другой стороне фортепиано, по крайней мере хоть часть вашего лица будет скрыта.

Ханна плюхнулась на стул. Кажется, этот человек хочет очистить ее лицо с помощью музыки. Он решительно заиграл, словно пустился вскачь, увлекая за собой Ханну.

Ее пальцы свела судорога, а челюсти болели – так сильно она их сжимала, чтобы не произнести вслух какое-нибудь едкое замечание из тех, что приходили на ум. Но он не обращал на нее внимания, лишь ударял по клавишам жестами Тора, мечущего молнии.

Не прошло и часа, как Ханна поняла причину побега Уиллоби. Непонятно лишь, как этот человек вообще нашел в себе силы открыть дверь.

Время шло, живот болел от напряжения – она пыталась скрыть свои каракули от мистера Данте так долго, как это было возможно. Она молилась, чтобы Пип получил завтрак и чай, потому что сама она не получила ни того ни другого.

Служанка принесла поднос, но возвышенный и могущественный мистер Данте лишь взглянул на восхитительно пахнущие блюда, от которых у Ханны потекли слюнки.

Ей удавалось отвлечь его всякий раз, как он пытался взглянуть на ее записи. Она то прикрывала их рукой, то просила повторить последний отрывок – словом, пустила в ход все хитрости, какие только смогла придумать.

Каждая нацарапанная нота усиливала ее страх. Еще немного – и мистер Данте обнаружит, что она может записывать ноты не лучше, чем смывать чернила с лица.

И он это обнаружил...

Но Ханне было уже все равно. Она вытащила перо из судорожно сжатой руки и поднялась. Ей было плохо, она устала, глаза слипались.

– Ну что? – прозвучал его голос в наступившей тишине.

– Что – что?

– Что вы думаете о моем сочинении?

– Полагаю, для вас это не имеет никакого значения.

– Ловкая увертка, мадам, но вам не удастся так просто уйти от ответа.

– По-моему, это неплохо, но не хватает воображения! – выпалила она.

Ох уж этот язык! Когда наконец она научится говорить приятную ложь, легко слетавшую с языка многих молодых женщин? Могла же сказать: «Вы – выдающийся талант... музыка завораживает... о великий и могучий бог фортепиано, позвольте мне преклонить перед вами колени...»

Так нет же. Теперь он вышвырнет ее с Пипом на улицу. Прямо сейчас. Тем более когда увидит те значки, над которыми она трудилась весь день.

Она подняла глаза, посмотрела ему в лицо и замерла, пораженная. Его синие глаза были широко распахнуты, челюсть отвисла, и в следующее мгновение он разразился хохотом. Он хохотал до слез.

Ханна с опаской отступила. Интересно, когда он перестанет хохотать и начнет швырять ей вазы в голову? Кажется, прошла целая вечность, пока он, задыхаясь, не вытер следы слез кончиками пальцев.

– Недостаток опрятности восполняется вашей смелостью, мисс Грейстон. Поздравляю, вы первая, кто отважился сказать мне правду. – Он поморщился. – Как будто я не знаю, что сочиняю чушь. Но буду довольствоваться этим, пока не научусь писать лучше. А вам придется забыть о своем великолепном музыкальном вкусе и слушать эту чушь.