– Ханна! – остановил он ее. – Я никогда тебя не обижу. Ты веришь?

Она остановилась, опершись изящной рукой о дверь и повернувшись ровно настолько, что он смог увидеть ее грудь, от которой дух захватывало.

– Я знаю, что вы никогда меня не обидите. Но порой человек теряет контроль над собой. И тут уж ничего не поделаешь.

– Ты имеешь в виду то, что произошло между нами? Сожалеешь об этом?

– Я не должна была... – Она осеклась, потом едва слышно продолжила: – Это не ваша вина.

– Хочешь сказать, что не надо было разгуливать в ночной рубашке? Кто-нибудь должен был предупредить тебя об этом в тот вечер, когда ты прибыла в Рейвенскар?

Он поморщился.

– У меня привычка целовать тех служанок, которых случайно встречу в ночной рубашке. Три недели назад я поймал экономку...

– Не надо! Я знаю, вы хотели этого не больше, чем я. Повторяю, это не ваша вина. Я просто...

Она замолчала, ее щеки пылали, былой бледности, когда он впервые увидел ее перед собственной дверью, и след простыл. Теперь она казалась ему настоящей красавицей.

– Случившееся не изменит моих чувств.

Это была ложь. Все изменилось в то самое мгновение, как он обнял ее.

– Я хочу поблагодарить вас, сэр. За вашу доброту. Я... я этого не заслуживаю. – Голос ее дрогнул.

– Остен, – резко поправил он ее.

– Что?

– Не сэр, а Остен.

Она помедлила, опустив ресницы.

– Остен. – Произнесенное с ирландским акцентом, его имя прозвучало на редкость лирично.

Когда Ханна ушла, он с трудом сдержался, чтобы не побежать за ней, не подхватить на руки и не отнести к себе в спальню.

Но он тут же прогнал эту мысль. Ханна создана для того, чтобы идти по жизни с гордо поднятой головой, а не стать на время его любовницей, превратиться в предмет сплетен прислуги.

Он с отвращением вспомнил, как унизил ее сегодня, уподобившись отцу ее ребенка, этого негодяя.

Как бы отчаянно ни желал он Ханну, он скорее отрежет себе руку, чем обидит ее. Она и так слишком много страдала. Осталась одна с внебрачным ребенком. Теперь ни один мужчина не возьмет ее замуж.

Пятно, которое невозможно стереть. Ей пришлось бы довольствоваться положением любовницы, пожелай она отдаться какому-нибудь мужчине.

Остен закрыл глаза, представив себе Ханну такой, какой она была шесть лет назад, – не кокетка с веером в руках, а скромная, целомудренная. Она все же отдалась кому-то, жестокому и грубому, или ее принудили к этому. Остен сжал кулаки. Теперь она лишена возможности иметь семью, любящего мужа, рожать детей.

Сам Остен смотрел на супружество как на необходимость, своего рода сделку, чтобы произвести на свет наследника. И ничего хорошего от женитьбы не ждал. Скорее, боялся ее.

Но Ханна пробудила в нем целую бурю чувств.

Она заслуживает настоящей любви. Умного, смелого, честного спутника жизни. Полную противоположность Остену Данте.

Он подошел к роялю и взял подсвечник. Данте крался по дому, который был таким пустынным всего неделю назад, и вспоминал смех Пипа, когда тот прижимал к себе щенка.

Сердце бешено забилось, так же, как тогда, когда он увидел Ханну в ночной рубашке, с глазами нежными и такими печальными. Она чувствовала себя виноватой. Неужели из-за бриллиантовой булавки? Или за этим стояло что-то еще? Даже после того, как он сказал, что она может оставить безделушку себе, лицо ее не просветлело.

Ему так отчаянно хотелось излечить ее. Но такой способностью он не обладал. Прочитав ему письма от родных, Ханна в гневе сказала, что он не может помочь даже самому себе.

Он выскользнул из комнаты и поднялся по ступенькам, в который уже раз надеясь уснуть, но сон не шел к нему.