– Ты ведь спасешь ее, правда, спасешь?

– Господи, помоги нам всем! – прошептал Миронов и бросился вон из квартиры.

После ухода отца Оля не могла спать.

Она пыталась молиться, но страх и неизвестность так пугали ее, что она никак не могла сосредоточиться. Наконец решилась. Одевшись, выскользнула в темноту морозной ночи, пробежала вдоль фасада и поднялась в квартиру. Дверь отворила зареванная Вера.

– Увезли, только сейчас вот увезли! – простонала она, падая на руки Оли. – Доктор увез в больницу, сказал, что дома не сможет помочь. Открылось сильнейшее кровотечение. И папа поехал с ними!

Вера зарыдала с новой силой, и Оля потащила ее в комнату. В доме никто не спал. Мальчики затаились в детской. Агриппина Марковна замерла в кресле в гостиной. Вера после долгого плача изнемогла и на какое-то время затихла. Оля неслышными шагами покинула ее и хотела двинуться к мальчикам, но тут ее перехватила старуха.

– Подите сюда, – резким голосом приказала она.

Оля подчинилась.

– Сядьте тут, рядом. – Горская-старшая указала скрюченным пальцем на кресло подле себя. – Ожидание невыносимо, его невозможно переносить в одиночестве!

– Я побуду с вами, мне нетрудно, – тихо произнесла Оля, хотя сидеть рядом со злой старухой ей совсем не хотелось.

– Ваш отец превосходный врач, я знаю, но тут уж ничем не поможешь. Все во власти Божией!

Агриппина Марковна вяло перекрестилась и снова прикрыла глаза. Смотреть на окружающий мир ей было невмоготу.

– А я верю, верю в чудо! – громким шепотом произнесла девушка – Так и я верю, деточка! Что же еще остается несчастной матери, когда гибнет ее единственное ненаглядное дитя, милая, дорогая, бесценная девочка! Жизнь моя, мое сокровище! – неожиданно со страстным отчаянием простонала старуха.

Оля обомлела. Конечно, она знала, что Агриппина Марковна любила свою дочь.

Но доселе Мироновой не доводилось наблюдать прямых свидетельств этой любви.

– А знаете, ведь она была в вашем возрасте, когда к ней пришла сценическая слава, – снова заговорила старуха. – Муж мой к тому времени давно упокоился, иначе он ни за что не допустил бы подобного недостойного существования для девицы из порядочного семейства.

– Что же дурного в том, что Тамара Георгиевна стала великой актрисой? – изумилась Оля.

– Так это теперь она знаменитость, а тогда все было внове, незнакомо. Какие-то, Бог знает, какого звания и состояния люди. Да и нравы, знаете ли, слишком свободные у этой артистической публики.

Очень я забоялась, когда она в театр поступила, но Тамарочка как закричит на меня тогда: «Маменька! Это судьба моя! Это чудо, что меня взяли, ведь я мечтала о сцене! Если будете противиться, убегу!»

Я тогда шибко подивилась. Какие такие мечтания? Правда, иногда я за ней замечала склонность к лицедейству. Ну, думаю, будь что будет, ведь я ее знаю, точно убежит, упрямая. Так на нее глянешь – мягкая и легкая. А ведь нет, упорная, своего добьется. Смотришь – прозрачная, а в душе – кремень!

Оля слушала рассказ старой женщины, затаив дыхание и боясь, что кто-нибудь войдет и перебьет воспоминания.

– Я ведь с ней и на репетиции в театр ходила, а потом и на первые съемки, когда ее Огарков пригласил сняться в кино. И на площадке – я все следом. А ведь она уже тогда была известная актриса, к тому же уже замужем да с детьми, мать семейства!

Казалось, что вдруг кто обидит мою девочку, вдруг приключится нечто недостойное или неприличное! Огарков потом мне выговаривал, что я под ногами мешаюсь. Говорил, что и меня надобно в титрах указать как полноправного участника творческого процесса.