В ее глазах засветилось что-то смутное – мольба, упрек?

– Зачем я тебе?

– Не знаю, – признался Мышкин. – Мы с тобой оба жизнь прожили. Давай начнем новую.

– Так не бывает, – сказала она.

– Сплошь и рядом, – уверил Мышкин.

…Переулками подъехали обратно к рынку и на сей раз припарковались хитро, заехали во двор больницы.

– Как одна-то пойдешь, – усомнился Мышкин. – Не, перехватят ли?

– Не волнуйся. Меня на этом рынке ни одна вошь не тронет.

– Ухты!

Чудная штука! Час назад глядела на него рысью, бревном не собьешь, а после задушевного, нечаянного разговора со смуглого лица не сходила улыбка, молодившая ее на десять лет.

– Только не дерись пока ни с кем. Хорошо?

– Да тут вроде не с кем. Это же больница.

Едва ушла, к машине приблизились двое мужчин в синих халатах тюремного покроя, в тапочках на босу ногу.

О чем-то шушукались, цепко на него поглядывая. Мышкин открыл дверцу.

– Вам чего, ребята?

– Михалыча не видел? – спросил один.

– Нет, не видел.

– Не его ждешь?

– Нет, не его.

Переглянулись многозначительно, опять зашушукались. Морды у обоих озабоченные.

– Куревом не богат, хозяин?

Мышкин угостил их сигаретами, сам закурил за компанию. Знакомство состоялось.

– Михалыча час назад послали, – пояснил тот, который постарше и более изможденный, – и до сих пор нету.

У тебя это.., с финансами как?

– Нормально, – сказал Мышкин.

– Может, это… К Вадику баба скоро придет. Сразу отдадим.

– Сколько надо?

– Двадцатки хватит… Тут это.., рядом.., рязанская в ларьке. Неплохая на вкус.

Чем-то родным, незабвенным повеяло на Мышкина.

Из тех времен, когда люди были проще. Он отдал мужикам пятьдесят рублей.

– Вадим мигом слетает, это же не Михалыч, – радостно пообещал мужчина. – Тебе самому ничего не надо?

– Пока все есть. ;

Больной протянул ему руку:

– Николай.

– Харитон, – представился Мышкин. – В халате-то он как же?

Но Вадика и след простыл. Пока он отсутствовал, Николай поделился с Мышкиным своими заботами. Оказалось, угодил сюда с инфарктом на нервной почве. Довели лихие житейские передряги, связанные с чувством ответственности, которое у него обостренное от природы.

Если другим на все наплевать, то он так устроен, что любую мелочь принимает близко к сердцу. Когда их лавочку, где он работал слесарем, окончательно прикрыли, он с расстройства взялся керосинить и пил подряд, пожалуй, около полугода. Но однажды, протрезвев, обнаружил, что любимая супруга Настена, с которой прожили в согласии неполный четвертак, оставила его с носом. Да и великовозрастного сынка-балбеса Никиту прихватила.

Вывезла из квартиры всю обстановку, а ему оставила записку, которую он процитировал Мышкину на память:

"Протрезвеешь, нас с Никитушкой не ищи и больше не звони. Как ты был, так и остался подлецом и Иудой".

– Почему я Иуда? – закончил грустную повесть бывший слесарь. – Всю жизнь на семью горбатил, обеспечивал необходимым, разве я виноват, что нашествие началось?.. Конечно, с горя пошел, на гроши взял у метро, у бабки, бутылку спиртухи, освежился, а в бутылке-то был яд. Василий Демьянович, врач наш, прекрасной души человек, гак и сказал, хорошо ты, брат, отделался инфарктом. От такой дозы мог вообще околеть. Тем более при твоем характере…

Досказать он не успел, появился Вадим и увел его за угол больницы.