Она посмотрела на него как-то странно.

– Нет, – ее голос походил на шепот. Николетт сняла руку Лэра со своей талии, отошла и села на кровать. Де Фонтен последовал за ней, сел рядом. Он ничего не понимал. Какое-то время они сидели молча. Затем Николетт словно очнулась и рассказала Лэру о письме, скорее всего, от Готье, которое взяла у нее Жанна. Она вспомнила также, что однажды застала Бланш и Пьера в розарии, о смущенных выражениях их лиц, о том, как Бланш расправляла юбки…

Она говорила и говорила, вспоминая многое, что когда-то не казалось ей важным.

– А ты знал, да?

– Нет, имен не знал. Знал только, что леди – из королевской семьи. Я пытался предупредить Готье, объяснить, что кокетство хорошо только во время и после турниров, а не среди родственниц короля. Что касается меня, я предпочел бы не встречаться с ревнивым мужем, который может схватить меня за руку как раз тогда, когда она под юбкой его жены. Так и руку можно потерять. Особенно, если голова ревнивого мужа увенчана короной. Но Готье не слушал, называл меня моралистом. В день ареста я был у него. Готье писал письмо. Помню первую строчку: «Обожаемая королева моего сердца…» Я думал тогда, что письмо адресовано тебе, поскольку ты жена старшего сына короля. Но, как видишь, ошибался.

Но даже сейчас Николетт не хотела верить в то, что Жанна и Бланш действительно виновны.

– А что касается колец… Их подарила Изабелла. Именно она и ее ужасные братья решили поймать нас в ловушку, подослав своего человека, который объявил кольца призами в невинной игре!

– Думаю, причина всего – Изабелла, – громко сказал Лэр. Раньше это не приходило ему в голову. Если жены ее братьев будут сосланы, то шансов, что появится законный наследник, не так уж много. И после смерти братьев кто окажется ближе всех к трону? Ребенок Изабеллы.

Николетт посмотрела на него со слезами на глазах.

– Но для нас это не важно. Меня заберут в монастырь, я умру для мира, а ты останешься здесь, пока не превратишься в дряхлого старика. Мы больше никогда не встретимся.

– Умру для мира… – задумчиво повторил Лэр, заключив Николетт в объятия. – Возможно, это решение. Если королевской пленнице суждено умереть, то не будет необходимости постригаться в монахини, а Одетта, ее преданная служанка, станет свободной. Что ты на это скажешь?

– Но никто не поверит!

– А почему, нет? Все верят, что ты Одетта.

– Но если приедет кто-то из дворца, они увидят, что…

– А что они увидят? Только могилу!

* * *

Смесь снега и дождя засыпала Париж. К торговым судам, прибывавшим на пристань у Гревской площади, шли таможенные офицеры, грузчики, купцы. На улицах было не то, чтобы малолюдно, но и не слишком шумно. У аптекарского магазина на Пти Пон ученик лекаря готовил травяные настойки и мазь от ожогов, добавляя к настойкам поросячий навоз.

Во дворце Сите Изабелла нежилась, созерцая роскошный балдахин над кроватью. По сравнению с провинциальным английским двором в Вестминстере и с апартаментами Изабеллы в Лондонском Тауэре, французский королевский двор, казалось, блистал роскошью.

Новости о том, что невесток короля должны постричь в монахини, настолько разожгли любопытство Изабеллы, что она решила покинуть Англию. Она без труда убедила своего волокиту-мужа в том, что должна отправиться во Францию в связи с землями в Понтье, которые отец отписал ей в приданое. Ей даже удалось уговорить мужа отпустить с ней сына, юного Эдуарда, наследника английского престола.

Несколько лет назад Изабелла решила, что сын также должен стать королем Франции. Она знала, что родит сына еще тогда, когда ребенок впервые шевельнулся в ее чреве.