|
Сердце в груди Сердара билось так, что, казалось, готово было разорваться на части. Наконец наступил тот момент, которого он так жаждал в течение долгих дней: план его удался благодаря его смелости, в руках его были Пондишери и полк морской пехоты, командиры которого во главе с полковником Лурдоне только что представились ему… им овладело такое сильное волнение в этот торжественный час, что он едва не упал в обморок; перед ним, как во сне, быстро мелькнуло трехцветное знамя Франции, за которое он раз двадцать уже жертвовал своей жизнью… И это знамя победоносно развевалось над всем Индостаном. Он один отомстил за всех героев, ставших жертвой английского золота, от Дюплекса до Лалли, часть которых умерла в Бастилии, а часть на эшафоте только за то, что они слишком любили свое отечество.
Увы! Бедный Сердар! Торжество его было непродолжительно; он не заметил, что в ту минуту, когда ему представили полковника Лурдоне, последний не мог сдержать выражение сильного удивления, которое еще больше возросло, когда глаза его обратились на Барнета, одетого в мундир артиллерийского покроя. По окончании представления полковник немедленно удалился на огромную веранду дворца, чтобы там на свободе подумать о том, что он видел, и о том, что повелевал ему свершить долг чести. Дело в том, что он всего пять дней тому назад приехал из Франции на пакетботе «Эриманта» и был в Пуант-де-Галле, когда пароход останавливался там в день осуждения и побега Сердара и его товарищей. Он слышал рассказы о подвигах Сердара и почувствовал необычайное влечение к этой легендарной личности, а потому поспешил на берег, чтобы видеть его, желая втайне способствовать его побегу, если бы для этого представился благоприятный случай. Ему удалось попасть на то место, мимо которого Сердар, Барнет и Нариндра шли на смертную казнь, и это дало ему возможность вполне рассмотреть их… Можете вообразить себе его удивление, когда он очутился перед героем восстания в Индии, одетым в мундир французского генерала и играющим роль нового губернатора Пондишери. Сначала он подумал, что это один из тех странных случаев сходства, которые встречаются иногда и весьма возможны; когда же вслед за этим он узнал Барнета, а затем и Нариндру, сомнения его окончательно рассеялись. Полковник сразу понял, какие патриотические побуждения заставили этих людей прибегнуть к такому способу действий, но он чувствовал, что не вправе потворствовать этой авантюре. Он вполне разумно рассуждал, что эти люди не имеют права бросать Францию на тот путь, к которому правительство ее не подготовилось, а потому ввиду тех непредвиденных осложнений, которые подобное событие должно было вызвать во всей Европе, он, французский полковник, не имеет права не выполнить того, чего требуют от него честь и долг его службы. Он решил действовать спокойно и без всякого скандала; он знал, что полк никому не будет повиноваться кроме него и у него будет еще время действовать, когда это окажется необходимым. В эту минуту Барнет, совсем задыхавшийся в своем мундире, вышел на веранду, чтобы подышать на свободе. Полковник поспешил воспользоваться этим случаем, чтобы рассеять свои сомнения и прибавить последнее доказательство к тем, которые он уже имел. Он подошел к Барнету и сказал ему. — Что, любезный генерал, видимо, в гостиных очень гостиных? Барнет смутился; ему так хотелось ответить, поговорить о чем-нибудь, ибо невольное безмолвие угнетало его; но в то же время он понимал, что дьявольский акцент его совсем неприличен для французского генерала, а потому, вспомнив придуманный Барбассоном предлог, он кивнул и показал полковнику на свои уши, желая этим дать понять, что он не слышит. Но Лурдоне не так-то легко поверил этому и продолжал, смеясь: — Держу пари, генерал, что несмотря на страшную жару здесь, вам было, пожалуй, еще жарче в тот день, когда в Пуант-де-Галле вы с веревкой на шее и в сопровождении ваших товарищей шли на виселицу. |
