На губахъ баронессы мелькнула гнѣвная улыбка и обнажила рядъ длинныхъ бѣлыхъ зубовъ, — она взглянула на свою спутницу, которая на этотъ взглядъ отвѣтила равнодушнымъ пожатіемъ плечъ.

— Неужели это тебя удивляетъ, Клементина! — сказала она холодно.

Баронесса не отвѣчала. Она сбросила кончикомъ своего зонтика соломинку съ отдѣлки своего платья.

— Ребенокъ все еще боленъ? — спросила она, почти не глядя на слугъ.

— Да, сударыня, еще не скоро можно будетъ ему встать.

— Боже мой, какая досада! Я не имѣю ни малѣйшаго желанія дышать зараженнымъ воздухомъ, — позаботьтесь тотчасъ же поставить въ сѣняхъ жаровню съ куреньемъ! Гдѣ баронъ?

— Господинъ баронъ сегодня послѣ обѣда съ пятичасовымъ поѣздомъ уѣхалъ въ Берлинъ, — поспѣшно доложилъ онъ, какъ будто давно ужъ ожидалъ этого вопроса, — онъ тихонько потеръ себѣ руки отъ внутренняго удовольствія. Если онъ надѣялся, что его госпожа потеряетъ самообладаніе отъ неожиданности, то онъ сильно ошибся. Она очень хорошо замѣтила его движеніе, и у нея не дрогнулъ ни одинъ мускулъ, хотя она и измѣнилась въ лицѣ. Опять она посмотрѣла на черную даму… Люсиль всегда утверждала, что у этой женщины тусклые безжизненные глаза; это была неправда, — сѣрые глаза ея напротивъ того сверкали какъ звѣзды, изъ-подъ полуопущенныхъ вѣкъ.

— He помнишь ли ты, Адельгейда, было что нибудь въ послѣднемъ письмѣ объ этомъ отъѣздѣ? — спросила она свою спутницу повидимому спокойно. Та отрицательно покачала головой.

— Ахъ, сударыня, это рѣшительно невозможно, — осмѣлился замѣтить слуга. — Сегодня утромъ еще никто въ домѣ и не подозрѣвалъ о поѣздкѣ въ Берлинъ, все это сдѣлалось какъ-то вдругъ. У насъ теперь всегда такъ дѣлается. Дня два тому назадъ такъ же быстро и таинственно уѣхала въ Берлинъ одна изъ пріѣзжихъ дамъ, такъ быстро, будто все за ней горѣло.

Послѣднія слова онъ проговорилъ вполголоса, причемъ робко и искоса посмотрѣлъ на коридоръ, ведшій въ комнаты пріѣзжихъ.

Теперь онъ коснулся чувствительной струны. Баронесса выпрямилась. Ея спокойная осанка мгновенно замѣнилась возбужденной; съ нервной поспѣшностью схватила она длинными тонкими пальцами ленты шляпы подъ подбородкомъ, какъ бы пробуя, крѣпко ли они завязаны, стряхнула соломинки со шлейфа и спустила вуаль на лицо.

— Съ девятичасовымъ поѣздомъ мы ѣдемъ въ Берлинъ, — сказала она коротко, но въ лихорадочномъ волненіи своей спутницѣ.

— Ни за что, Клементина, ты устала, тебѣ нуженъ отдыхъ, мы остаемся здѣсь, — возразила дама совершенно спокойно съ тѣмъ серьезнымъ непоколебимымъ достоинствомъ, съ какимъ искусный менторъ говоритъ съ своимъ капризнымъ ученикомъ.

— Отдыхъ? — тихо засмѣялась баронесса.

Донна Мерседесъ вздрогнула отъ этого смѣха и взгляда, которымъ онъ сопровождался.

— Я не хочу спать! Я не хочу ни ѣсть, ни спать! Я хочу ѣхать и сейчасъ же!

Дама въ черномъ не отвѣчала. Она подошла ближе къ баронессѣ и дотронулась до большого золотого креста, блестѣвшаго на ея впалой груди.

— Посмотри, Клементина, ты чуть-чуть не потеряла крестъ дорогой, онъ чуть держится на лентѣ. Что сказала бы тогда наша почтенная настоятельница. Она собственноручно надѣла его тебѣ на шею въ знакъ памяти.

Взволнованное лицо баронессы омрачилось; она наклонила голову и машинально поднесла крестъ къ губамъ, между тѣмъ какъ другая дама завязывала покрѣпче ленту.

— Подите и приготовьте поскорѣе баронессѣ самый покойный капотъ, — приказала она горничной, которая въ это время вошла въ сѣни, нагруженная дорожными вещами. — Пусть Биркнеръ поскорѣе отопретъ комнаты баронессы. Гдѣ же она?

— Здѣсь, фрейлейнъ, — отвѣчала съ низкимъ поклономъ экономка, появляясь изъ-за угла коридора.