— Взгляни. Три самых влиятельных человека при дворе.

Гримм показывает Философу список, затем поднимается и бросает его в разожженный в камине огонь.

Философ погружается в задумчивость:

— Но есть же у меня доброжелатели среди придворных?

— Есть, — соглашается Гримм. — Князь Нарышкин считает тебя мудрейшим из мудрейших. К несчастью, он всем рассказывает, что ты сделал из него атеиста. Теперь он проповедует при дворе свои новые взгляды: предлагает отобрать у церкви все соборы и позакрывать монастыри.

— Ох уж этот князь…

— На твое счастье, во дворце его держат за дурачка, поднимают на смех — и все. Но, значит, смеются и над тобой.

— Что дурного в смехе? Говорят, это лучшее лекарство.

— Дурно то, что у лекарств есть скверное обыкновение убивать того, кто на них полагается.

— Надеюсь, Бецкой на моей стороне? Ведь это он меня сюда привез.

— Да, и это существенная поддержка. Увы, мотивы его у большинства придворных не вызывают сомнений. Они убеждены, что он с выгодой продал добрую половину картин, присланных тобой из Парижа.

— Никогда не поверю. И княгиня Дашкова тоже любит меня.

— Любит, — сказал Гримм, — беда в том, что в Петербурге не могут смириться с ее французскими шелками, ирландскими безделушками и лондонскими духами. Ее вскоре вышлют в Сибирь или отправят в Москву.

Философ хмурится.

— Вижу, что жизнь при дворе действительно полна забот и огорчений.

— Абсолютно верно, — сочувственно подтверждает Гримм. — Теперь ты понимаешь, что мне тоже приходится нелегко, и зря ты всякий раз обливаешь меня презрением. Ты каждую минуту должен быть начеку, иначе мигом разоришься, а то и лишишься головы.

— Утешил, нечего сказать! Но все равно спасибо, Мельхиор. Надо же на самом деле представлять, кто тебе друг, а кто враг.

— Еще бы. Но помни, что главные проблемы поджидают тебя не в Петербурге, а в Потсдаме.

— Король Фридрих. Только не жди, что я начну превозносить его. Он всю Европу взбаламутил. Все философы ненавидят этого вояку и тирана. Он присвоил себе титул «Король-философ», но правильней будет «Король-кровопийца».

— Самый могущественный из европейских государей, — поджимает губы Гримм, — с ним нельзя вести себя подобным образом. Он сзывает к себе всех сколько-нибудь известных в Европе людей.

— И что в результате? Взгляни на беднягу Баха. Император разломал его орган. Как бы то ни было, я успел основательно разобидеть его.

— Я советовал тебе остановиться в Потсдаме.

— Ты сказал, что я выставлю себя безнадежным глупцом!

— Верно. Но лучше быть при дворе шутом, чем врагом. Сам видишь, чем это кончилось.

— Чем же?

— Вместо Потсдама ты поехал в Дрезден, который Фридрих только-только кончил обстреливать. Более вызывающего поступка и придумать нельзя.

— Хорошо, что Фридрих, со всеми его обидами и планами мести, далеко отсюда.

— На расстояния не рассчитывай. Ты написал для Ее Величества некое произведение — «Дневной сон философа Дени Дидро». Атаковал императора напрямую. И через несколько дней текст оказался у него в руках.

— Каким образом?

— Половина здешних придворных работают на Фридриха, когда не трудятся во имя собственного обогащения.

— Но что он может мне сделать? — пожимает плечами Дидро.

— Поверь мне, все, что угодно. Для начала он разослал по всем европейским журналам рецензии на твои книги. Под псевдонимом, разумеется. В них говорится, что твои сочинения — вредоносный плагиат, к тому же абсолютно нечитабельный.

— В логике он не силен.