Кофейная кружка просвистела у его головы и вдребезги разбилась о стену за спиной. Саманта выскочила из кухни и побежала в свою спальню.

Джон Томас остался стоять, пораженный ее яростной вспышкой. Ему впервые пришло в голову, что, может быть, винить стоит кого-то еще. В реакции Сэм было столько боли, что посчитать ее неискренней было просто невозможно. Может, Саманта вообще не получала его писем? Может быть, это ее родители отсылали их обратно? Он перешагнул через осколки чашки и пошел за щеткой. Странная, чуть кривоватая усмешка появилась у него на лице, пока он аккуратно сметал остатки ее атаки. Закончив, Джонни выключил свет и направился в свою комнату, только на этот раз один.

Около ее двери он остановился и прислушался. Судя по непрекращающемуся скрипу пружин, она металась на постели.

— Сэм.

Скрип немедленно прекратился. Саманта не ответила. Но это было не важно. Он привлек ее внимание, и это было все, что сейчас требовалось.

— Я тебе писал.

Джон Томас вошел в свою комнату и прикрыл дверь. Пусть подумает об этом на досуге, мелькнула мысль. Он-то уже точно подумал.

— Доброе утро, — сказал тот.

Она ответила тем же и сразу возненавидела себя за то, что хочет его так же сильно, как прошлой ночью, до того как он ранил ее сердце и вызвал сумбур в мыслях.

Джонни выглядел великолепно. Волосы, еще влажные после душа, блестели, словно черный мех котика. В джинсах, сапогах, с обнаженным торсом, он настороженно протянул ей кружку кофе и отступил назад. Саманта поставила кофе на столик рядом с кроватью и вгляделась в полуодетого мужчину, стоявшего рядом с ее кроватью. Но по его грустным глазам невозможно было прочесть, что он чувствует, что думает о происшедшем между ними прошлой ночью.

Эти проклятые три слова, которые он произнес, перед тем как скрыться в своей комнате, лишили ее покоя и причинили боль, из-за которой она не могла уснуть добрую половину ночи. Но, наконец-то заснув, Сэм продолжала видеть перед собой юношу со слезами на глазах, повторявшего одно и то же: «Я тебе писал. Я тебе писал».

Сейчас она чувствовала себя еще более несчастной. А что, если он говорил правду? Но если так, то почему она не получила написанных им писем? Один и тот же ответ, о котором ей не хотелось думать, продолжал настойчиво стучать у нее в голове. Если он говорил правду, то это означало лишь одно: ее отец или мать, а может, оба вместе были виноваты в их разлуке. То, что они оба умерли и не могли ей ответить, лишь все усложняло. Саманта не умела обижаться на призраков.

— Куда ты собрался? — спросила она.

— На работу. Я только хотел сказать, чтобы ты одевалась, а то опоздаешь.

Она продолжала смотреть на него. И тут он потерял самообладание.

— Чего ты, черт побери, хочешь от меня?! — взорвался он.

«Только правды».

Но она не произнесла этих слов вслух. Это привело бы лишь к возобновлению того же порочного круга обвинений, не ведущего ни к чему — лишь обратно к началу.

— Так я и думал, — прорычал он. — Поторопись, Сэм. У меня на восемь назначена встреча.

— Но со мной все будет в порядке, — доказывала она, стоя рядом с Джонни у джипа. — Я не в депрессии и не страдаю, упаси Боже, синдромом самоубийства. Клянусь, Джонни, если я еще раз увижу, как та женщина меняет товары на витрине в «Монике», я закричу. У любой женщины есть предел для развлечений, если только она хочет остаться в здравом уме.

Он вздохнул, понимая, что их нынешний распорядок действительно трудно терпеть. Ни разу с тех пор, как они покинули Лос-Анджелес, не произошло ничего, что могло бы нести хотя намек на угрозу. Может, детектив Пуласки поторопился со своими выводами? Ясно, убийца узнал, что Саманта Карлайл уехала, но это не значит, что ему известно — куда.