— Ладно, — согласилась она. — Пусть так. Ну и что с того? Мы друзья, мы близки… и теперь должны стать еще ближе. Только и всего.

Она говорила здраво и разумно, а я вел себя как напыщенный подросток, и это ранило меня еще сильнее. Но вот ее глаза… однажды я уже видел у нее такие глаза: в квартирке, где Кэсси сидела напротив наркомана с иглой и тоже говорила очень здравые и рассудительные слова.

— Ну да, — буркнул я, отвернувшись. — Может, ты и права. Просто мне надо во всем разобраться.

Кэсси развела руками.

— Роб, — произнесла она сдавленным голосом. — Роб, но ведь это я.

Но я ее не слышал. Даже не видел: лицо Кэсси казалось мне чужим и незнакомым, будто я никогда ее раньше не встречал. Больше всего мне хотелось оказаться сейчас где-нибудь в другом месте.

— Мне пора идти! — бросил я, отшвырнув сигарету. — Вернешь зажигалку?

Не знаю, почему я упорно отказывался верить, что Кэсси говорит чистую правду. Раньше она никогда не лгала, и у меня не было оснований думать, что теперь что-то изменилось. И все-таки я не допускал мысли, что она страдает не от разделенной страсти, а от потери лучшего друга, которым, надеюсь, я все же был.

Конечно, это смахивает на самонадеянность — неотразимый Казанова, — но я действительно не думал, что дело обстоит настолько просто. Раньше я никогда не видел Кэсси в подобном состоянии. Не помню, чтобы она плакала, и по пальцем могу пересчитать случаи, когда ее что-то пугало. А теперь глаза Кэсси разбухли под ярким макияжем, и в каждом взгляде я читал отчаяние и страх. Что я должен был подумать? Слова Розалинды — «тридцать лет, биологические часы, не может ждать» — вертелись у меня в памяти, как назойливый мотив, и все, что я читал на эту тему в прессе (журнальчики в приемной у врача, «Космо» Хизер, который я иногда листал во время завтрака), лишь подтверждало мои подозрения: «Последний шанс женщины за тридцать»; «Как опасны поздние роды»; «Чем грозит секс с другом: несчастная любовь у женщин, страх ответственности у мужчин»…

Я всегда считал, что Кэсси далека от таких шаблонов, однако раньше верил и во многое другое («иногда ты так близок к человеку, что перестаешь его замечать») — например, в то, что мы оба редкое исключение из правил, а вот чем это обернулось. Правда, получалось, что теперь я сам вел себя шаблонно, но не стоит забывать, что не у одной Кэсси жизнь пошла кувырком. Я тоже сбит с толку, растерян, потрясен и в тот момент мог придерживался той единственной тактики, которая была мне доступна.

Мне рано пришлось осознать, что в глубине всего, что ты ценишь и любишь, могут таиться отчаяние и смерть. И каждый раз, когда не мог найти этой черной сердцевины, я поступал так, как подсказывал инстинкт: создавал ее сам.

Сейчас мне очевидно, что даже у самых сильных людей бывают уязвимые места, и я нанес Кэсси удар с изощренным мастерством хирурга, знающего, куда бить. Наверное, в то время она часто вспоминала про свою тезку Кассандру, которую божество обрекло на самую жестокую пытку: всегда говорить правду, но так, чтобы тебе никогда не верили.

Сэм приехал ко мне в понедельник утром, часов в десять. Я только встал и поджаривал себе тосты, почти засыпая на ходу. Когда снизу позвонили, похолодел от страха, что это Кэсси: заявилась снова объясняться, может, даже напилась. Я не стал подходить к домофону. Когда через минуту Хизер раздраженно буркнула мне в дверь: «К тебе какой-то парень по имени Сэм», — я облегченно вздохнул. Раньше Сэм никогда не приезжал ко мне домой — я не подозревал, что он вообще знает мой адрес.