Я вернулась обратно и посмотрела вверх на Игрунью.

– И ты тоже придурошная кошка! Тебе мало того, что ты будишь меня

каждое утро, ходя по моему лицу – теперь ты рушишь мою личную жизнь! Я...

Я остановила свою тираду, когда осознала, что несколько людей на

парковке только что вышли из машин и все пялятся на сумасшедшего

подростка, который кричит на стену здания.

Не взглянув на кошку, я прошла в клинику и на удивление доходчиво

объяснила ситуацию администратору.

Она сочувственно пожала плечами, но не сдвинулась из-за стола.

– У нас нет приставной лестницы, но обычно кошки спускаются, если их

достаточно долго зовут.

Правильно. Предполагалось, что я буду стоять на тротуаре бог знает

сколько и выглядеть как идиотка, пытаясь урезонить кошку.

Я вышла наружу. Игрунья спокойно обозревала парковку со своего

желоба. У неё определено не было намерений спускаться вниз. Я произнесла

еще несколько угроз в её адрес, потому вытащила телефон из сумочки и

позвонила домой. Пусть мама разбирается с кошачьим кризисом. Я хотела

пойти куда-нибудь, где я смогла бы вытереть кошачьи слюни с джинсов.

Кроме того, нужно было, чтобы она меня забрала, потому что Бред бросил

меня около клиники.

Придурок.

Мама взяла трубку. Я хотела бы, чтобы она сожалела – нет, была

подавлена – в этой ситуации, потому что это случилось по её вине. Вместо

этого, она казалось раздраженной.

– Игрунья на крыше? Почему ты разрешила ей туда залезть?

– Я не разрешала. Я не давала ей позволения. Я ни разу не сказала её, что

это хорошая идея. Попробуй поймать нервную напуганную кошку.

Мама вздохнула:

– Я сейчас приеду.

И она повесила трубку.

Я ждала на тротуаре с руками, сложенными на груди, время от времени

поглядывая на Игрунью, я хотела еще немного поорать на неё, но не

осмеливалась. Человек может вынести ограниченное количество чужих

людей, считающих его сумасшедшим, и на сегодня я уже достигла своей

квоты.

Наконец-то мама припарковала наш минивен. Она вышла из него,

игнорируя меня, и подошла прямо к стене здания.

– Игрунья, пора кушать.

Кошка один раз мяукнула – своим нормальным голосом, а не голосом

одержимой кошки, которым она общалась со мной, и спрыгнула с крыши.

Мама взяла её на руки и почесала под подбородком.

– Извини, что обманула, – сказала она кошке. – Но тебе нельзя ничего есть

до операции.

Потом мама повернулась ко мне:

– Видишь, было не так уж трудно, правда?

Я смотрела на неё. Просто смотрела довольно долгое время.

– Мам, ты знаешь, что каждый раз, когда я хочу сказать как я благодарна

за то, что мы моя мама, ты сообщаешь мне о том, как ты со мной трудишься

по восемнадцать часов в день?

– Да.

– Ну, теперь я могу этим хвастаться. В следующий раз, когда ты мне

расскажешь, насколько болезненны были роды, я расскажу тебе о том, как ты

заставила меня отвезти кошку к ветеринару, и меня высмеяли, оцарапали,

обслюнявили и я провела большую часть времени в машине с к бешеной

кошкой на голове.

.

– У Игруньи не может быть бешенства, дорогая. Ей сделали прививки.

– Мне наплевать! – орала я. – Я все равно её ненавижу!

Мама нежно погладила кошку, будто бы осознав, какие переживания

выпали на долю Игруньи. Я протопала к машине, но я все еще могла слышать,

как мама негромко говорит кошке: – Не слишком расстраивайся из-за

операции, Игрунья. Поверь мне, ты не хочешь детей.