- Не могу ни на чем сосредоточиться, - тихо проговорил Дональд, - прости, Чарльз, но я не могу ничего делать, пока они держат Реджину непохороненной… в морге…

Время не только не уменьшило страдания, но словно законсервировало их, он не мог похоронить жену, и горе не нашло естественного выхода в устройстве могилы и посещении ее. Пока тело было в боксе холодильника, он действительно не мог думать ни о чем другом. В полиции мне сказали, что тела убитых, если преступление не раскрыто, через шесть месяцев обязаны выдать родственникам. Но Дональд, по-моему, так долго не выдержит.

Он вдруг встал и направился к дверям, ведущим в холл, я пошел следом, он пересек холл, открыл дверь в гостиную и вошел.

С минуту поколебавшись, я тоже вошел.

В гостиной по-прежнему ничего не было, кроме обитой вощеным ситцем софы, кресел и стульев, теперь аккуратно расставленных вдоль стен. Пол, где лежала Реджина, вымыт и натерт. Воздух нежилой.

Дональд стоял перед холодным очагом камина и смотрел на портрет Реджины, который он пристроил на каминной полке.

- Здесь, с ней, я провожу все дни, - сказал он. - Это единственное место, где я могу вынести свое существование.

Он подошел к одному из кресел и сел в него лицом к портрету.

- Чарльз, ты не обидишься, мне хотелось бы остаться одному. Я правда ужасно устал.

- Береги себя. - Бесполезный совет. Любой мог видеть, что он не думает о себе.

- Со мной все в порядке, - сказал Дон. - Совершенно в порядке. Не беспокойся.

На пороге я оглянулся. Он сидел неподвижно и смотрел на Реджину. Я не знал, хорошо это или плохо, что я нарисовал ее портрет.

На обратном пути Мэйзи поставила личный рекорд: в течение первого часа путешествия ни разу не открыла рта.

От Дональда мы сначала поехали к соседям, которые в первый же день несчастья предложили ему пожить у них, но сейчас он нуждался в помощи даже больше, чем прежде.

Соседка сочувственно выслушала меня, но покачала головой:

- Я понимаю, что ему нужно уехать из этого дома и жить среди людей, но он не хочет. Я несколько раз пыталась убедить его. Звонила. Как и многие другие, кто живет здесь в округе. Но он всем говорит, мол, с ним все в порядке. Он никому не позволяет помочь себе.

Милю за милей молча, с мрачным видом Мэйзи вела машину. Наконец она заговорила:

- Нам не следовало беспокоить его. Тем более так скоро после…

Три недели, подумал я, только три недели, Дональду они, наверно, показались тремя месяцами, которые бесконечно тянулись день за днем. Человек не может жить три недели с беспрестанной мучительной болью.

- Надо ехать в Австралию, - сказал я.

- Вы так сильно любите его, дорогой? - после паузы спросила Мэйзи.

Люблю? Я бы никогда не использовал этого слова, но, пожалуй, оно как раз подходит.

- Он на восемь лет старше меня, но нам всегда было хорошо вместе. - В памяти всплыли картины детства. - Наши матери - сестры, и, когда мы были мальчишками, они часто ездили друг к другу в гости и брали с собой меня или Дональда. И Дональд терпеливо сносил, что младший брат постоянно вертится у него под ногами.

- Он выглядит, дорогой, серьезно больным.

- Да.

Еще миль десять она молча вела машину, потом сказала:

- Вы уверены, что лучше все рассказать полиции? Я имею в виду, о картинах? Вы думаете, что картины и ограбления как-то связаны, правда, дорогой? И полиция раскроет, как они связаны, гораздо легче, чем вы?

- Да, Мэйзи, им это сделать легче. Но разве я могу рассказать им? Вы слышали, что говорил Дональд? Он не выдержит еще одну порцию вопросов. Вы же видели его сегодня, как по-вашему, он выдержит? Потом, ведь и вам придется признаться в небольшой контрабанде, заплатить штраф, и на вашем имени навсегда останется пятно, и таможня всякий раз, как вы отправитесь путешествовать, станет перерывать весь ваш багаж, и на вас свалятся унижения и ненужные сложности.