С жадностью я докурил сигарету. Не хотелось больше ни о чем разговаривать. Не хотелось даже знать, правду она говорит или по своей зловредности делает мне побольнее. От острого осознания своей беспомощности я словно таял, уменьшался в размерах, как медуза на берегу.

— Никак загрустил, любимый. — Изаура Петровна игриво ткнула меня пальчиком в живот. — Не переживай, было бы из–за чего. Зачем тебе Лизка? Теперь тебе никакая баба не нужна. А захочешь поквитаться с Патиссончиком, могу помочь.

— Что?

— Есть у гения уязвимое местечко. У Оболдуя нет, а у доктора есть. Если взяться с умом…

— Говори яснее, Иза.

— Ах, какие мы сурьезные… Хватит ли только духу? Погляди, миленький… Она колдовским жестом извлекла из своих одежд, а были на ней ткани нежнейших оттенков, нечто вроде длинной серебристой спицы, но это была не спица, а клинок с пластиковой рукояткой. — Видишь?

Я потрогал мини–пику пальцем.

— Острая.

— Еще какая острая… У Патиссончика вот тут под ушком мя–я–якенькая ложбиночка, видишь, как у меня. Не бойся, потрогай.

Я потрогал и ложбиночку. Действительно, мягкая, пульсирующая.

— Вся штука в том, что он тебя не опасается. Кто тебя может всерьез опасаться, верно? Хотя ты убийца ужасный, Гарика удавил, но для Патиссончика все равно что лягушка. И вот представляешь, нагнется он сердечко послушать, а ты ему эту чудную иголочку тык под ушко. Как в масло войдет. Тут Кощею и конец, понимаешь?

Завороженный, я смотрел в ее ясные глаза, наполненные влажной истомой, как при оргазме. Как удачно господин Оболдуев подобрал себе пару.

— Сумеешь, миленький? Ты же был мужиком когда–то.

— Конечно, — уверил я. — Для меня это пара пустяков. Но что это изменит в нашем положении?

— Ничего, — беззаботно отмахнулась Изаура Петровна. — Зато одним гадом меньше на свете. Разве этого мало?.. Спрячь.

С многозначительным выражением я сунул опасную игрушку под матрас. Изаура Петровна прижалась ко мне и крепко поцеловала в губы. Я привычно ответил на поцелуй.

— Буду молиться за тебя, любимый… Ах, как все–таки жалко, что ты больше не мужик…

Вскоре после этого она ушла.

На другой день меня отвели к Оболдуеву. Я приготовился к самому худшему, но магнат встретил меня так, как будто ничего не случилось и мы лишь вчера ненадолго расстались. Милостиво указал на стул.

— Вытри рожу, Витя, смотреть срамно.

Я ладонью собрал с подбородка остатки кирзовой каши (только что позавтракал, вкусная кашка с солидолом).

— Значит так, душа моя. Время поджимает. Сколько еще надо, чтобы закончить книгу хотя бы вчерне?

— Леонид Фомич, да я, честно говоря, по–настоящему еще и не принимался.

— Что же мешало? Отвлекался на убийства?

— Вы прекрасно знаете, чем я был занят.

Оболдуев непроизвольно пряданул ушами. Выпуклые глаза блеснули: озадачил мой тон, вызывающий, непочтительный, я сам это отметил. Беседовали в рабочем кабинете — Оболдуев, сидя в кресле, нависал над лакированной поверхностью стола, как скала над морем; я так и не рискнул (что–то удержало) присесть на стул.

— Давай, Витя, начнем с чистого листа. Забудем, что было, вернемся к контракту. Книга. Вот главное. Давай четко определимся, в каком она состоянии. Наброски, которые ты показывал, никуда не годятся. Кажется, тут мы сошлись во мнении. Честно говоря, мне не нравится твое настроение. Какое–то легкомысленное. Хочу наконец услышать конкретно: ты продолжаешь работу или намерен дальше лоботрясничать?

Спрашивал совершенно серьезно, так хозяин распекает нерадивого наемного работника, батрака, и бредовость этой сцены, как и всего происходящего, меня ничуть не смущала.