— Правильно, за баранкой нельзя. А я, извини, приму немного. Так–то не хочется, но от бессонницы помогает. Какие только таблетки не пробовал, а вот эта, очищенная, лучше всего.

Смущаясь, опрокинул полчашки, положил в рот розанчик соленого огурчика, зацепив из тарелки пальцами.

— Значит, говоришь, в институте все в порядке?

— Абсолютно, папа.

— Ну и слава Богу. Мать обрадуется. Волнуемся мы за тебя, Виктор. Плохую привычку ты взял, пропадать неделями. Эльвира тоже нас забыла. Неужто трудно снять трубку, позвонить старикам?

В голосе отца послышались нотки раздражения, это значило, что рюмка–другая — и он плавно перейдет в состояние сумрачного отчуждения. Эльвира — моя бывшая жена, с ней мы расстались три года назад. Она ему никогда особенно не нравилась: читает мало, рожать не хочет, профессия какая–то чудная — модельер–дизайнер. Однако как раз перед тем, как у нас с Элей все окончательно разладилось, между ними наметилось потепление. С удивлением я узнал, что Эля иногда заглядывала к родителям по вечерам и они втроем керосинили. Но он быстро в ней разочаровался. В чем было дело, я не сумел докопаться, думаю, какая–нибудь ерунда. Эльвира болтушка, всегда несла что в голову взбредет, короче, нормальная современная женщина с уклоном в Машу Арбатову, а отец не прощал никому малейших отклонений от нравственных постулатов. Даже если это выражалось не в поступках, а в словах. Почему Эля к нему потянулась, это другой вопрос, тут как раз все понятно: безотцовщине, воспитанной одной матерью, ей всегда хотелось заполнить этот пробел. Может, еще чего–нибудь хотелось, додумывать не буду. Но не удалось. Скорее всего, влепила что–нибудь сугубо прогрессивное, феминистское, поперек христианских добродетелей, батя и сник. Трезвый больше слышать о ней не хотел, она тебе не пара, Витя, но трезвый он теперь бывал редко, а пьяный вспоминал о ней с нежностью, как сейчас: где Эля, как Эля? Если бы еще я знал ответ.

Я оказался в затруднительном положении. Как быть с деньгами? Оставить ему, он назавтра про них не вспомнит, а если вспомнит, неизвестно, что с ними сделает. Мать в этом смысле надежнее, казна на ней.

— Пап, пойду с мамой поздороваюсь.

Отец вскинул почти уже незрячие очи.

— Конечно, пойди, сынок. Полюбуйся на старую пьянчужку.

Вдогонку окликнул:

— Эй, Витя.

— Да, папа?

— Скажи ей, поперечнице, никакие путины и анютины нас не спасут, сметет всю мразь волна народного гнева. Вооруженное восстание. Запомнишь?

— Конечно, папа.

— Никто этого не понимает. Даже Солженицын. По- прежнему носятся со своей сказочкой о добром царе. Морочат людям головы. Не слушай их, сынок.

— Хорошо, папа.

В спальне меня охватил приступ отвратительной черной тоски. Матушка лежала поперек двуспальной кровати (сколько я себя помню, столько и этой кровати), одетая, натянув одеяльце до уха, наружу высунулись ноги, затянутые в шерстяные носки со штопкой на пятках. Носки меня, наверное, и добили. Мамочка пьяненькая, в толстых штопаных носках, чтобы ножки не мерзли. Господи, за что наслал эту кару? Ладно, я заслужил, но им за что? Их жизнь была безгрешной, я знал ее назубок. Виноваты лишь в том, что верили в царствие земное.

Я не стал ее тревожить, нашел карандаш и бумагу, нацарапал записку: «Мамочка, не хотел будить. Заходил попрощаться. Уезжаю в командировку, возможно надолго. Деньги в верхнем ящике — вам на расходы. Не волнуйся, у меня все в порядке. Скоро дам о себе знать. Берегите себя, не экономьте…» Что–то было в этой записке не так: куда уезжаю? Зачем? Но как объяснишь, что скорее всего на тот свет, где буду ждать их с нетерпением. Подумав, приписал: «…Очень люблю вас обоих, Витя».