Карлайл внимательно смотрит.

— Но откуда вам вообще известно про нож?

— Мне много чего известно, — уклончиво говорю я. — Но это был твой нож. Мэри сама себя изрезала.

На лице Карлайла не удивление, нет. Это шок. Он открывает рот, но ничего не говорит. Понимание медленно прокатывается по нему.

— После того, что ты с ней сделал, она возненавидела себя. Она казалась себе грязной, оскверненной, жизнь ее закончилась. Ничего удивительного. Ведь ее изнасиловали.

Если бы в этой конуре имелось окно, я бы подошел к нему, выглянул на улицу, вцепился бы в подоконник, только бы не наброситься на него.

— Я ее унизил, — шепчет он. — Я понимаю, почему она это сделала. Тогда на суде я считал, что мне место в тюрьме. Я почти надеялся, что меня посадят.

— О, твое желание еще исполнится. — Я вскакиваю, обхожу стол, едва сдерживаясь, чтобы не ударить по нему кулаком. — Во всяком случае, за похищение моей дочери. У инспектора Хэллита еще открыто дело об убийстве Грейс. И главный подозреваемый — ты. Справедливое возмездие, тебе не кажется?

— Я не убивал Грейс Коватту. — Лицо его вновь напоминает маску. — Ее смерть опечалила меня.

Надо проверить, что там делает охранник.

— Сомневаюсь…

— Я видел Мэри вместе с Грейс в ту ночь, когда на нее напали, — перебивает он ровным, безжизненным голосом.

Я ему не мешаю. Мне надо знать, что ему известно.

Теперь, Джулия, я хочу справедливости. Финала. Понимаешь? Я не позволю, чтобы Дэвиду все снова сошло с рук. Только не с этой девушкой, у нее черные разводы от туши на щеках, окоченевшие ноги, и она безнадежно предана человеку, которого совсем не знает. Грейс Коватта по своей воле села в «лендровер».

— Грейс была моей пациенткой. Проблемной пациенткой. Она постоянно ссорилась с родителями. Я диагностировал у нее депрессию. Сначала она приходила на прием раз в месяц. Я выслушивал ее, давал советы. Она мне доверяла. Но затем она забеременела, и ее визиты участились — то раз в неделю, а иногда и три. Грейс начала звонить мне домой, настойчиво требуя встречи. Я беспокоился, что это повредит моей профессиональной репутации. Коллеги стали шушукаться. Я поступил глупо. Эта девушка была мне небезразлична. Я несколько раз встретился с ней не у себя в кабинете, и она вбила в голову, что у нас роман. В тот день, когда на нее напали, Грейс звонила мне раз десять. Это ужасно нервировало. Я предложил ей обратиться к другому врачу, но у нее началась истерика, и она призналась мне в любви. Грейс угрожала, что если я не разрешу ей прийти ко мне домой, то она скажет родителям, будто ребенок — мой. Я не знал, что делать.

— Так это твой ребенок?

— Конечно, нет! — Возмущение вполне искренне. И, как ни странно, я ему верю. — В тот вечер, точнее, далеко за полночь раздался требовательный стук в дверь. Это была Грейс. Очень взбудораженная. Возбужденная. Она снова принялась угрожать, и я объяснил, что простой тест докажет, что я не являюсь отцом ребенка. На улице было очень холодно. Я предложил ей войти, хотел вызвать такси или позвонить родителям. Но у нее началась очередная истерика. Она кричала на меня, снова и снова угрожала. Потом выскочила из дома. Одета она была совсем легко. Кто ее подвез и почему в таком виде — понятия не имею. Я бросился следом, заставил ее взять хотя бы мою куртку.

Карлайл залпом вливает в себя воду из стакана, который стоит между нами. Лицо у него мокро от пота, дыхание сбилось, как у человека, который не сидел все это время на стуле, а бежал по пересеченной местности.

— Потом я вернулся в дом. И вдруг услышал на улице голоса.