От жары свечи начали таять быстрее. Отдельные восковые капли слились в нити, которые потянулись вниз. Наплывы на свечах увеличивались, теперь воск стекал с них крупными, быстро застывавшими шариками. Восковые сталактиты удлинялись, канделябр точно оброс бородой. Свечи убывали стремительно, воск так и тек с них, покрывая проволочный каркас люстры налетом толщиной в палец.

Материя распространялась неравномерно, она изгибалась над поверхностью стола, свечи стали шипеть и брызгать, воск уже не капал, а струйками быстро густеющей слюны тек из растопыренных ртов. Возникли дрожащие язычки, бесцветные глаза глянули из-за мигательных перепонок. Вдруг фигуры, еще секунду назад неживые, стали явно чем-то органическим. Бахрома из неровно застывших капель превратилась в маленьких белесых змеек. Каждая всего несколько дюймов в длину. Их тела сплетались, завязнув хвостиками в воске. Они дружно качнулись, точно раздумывая, броситься или нет, и зашипели.

Старуха завизжала, а с ней и колдун. Но ему вовремя удалось превратить свой крик в начало декламации, он поерзал на стуле, и внимание змей обратилось к нему. Голубь за темной занавеской тревожно забился. Змеи, висящие на люстре, тщетно пытались укусить колдуна. Их яд капал на порошок, насыпанный им на фото, смешивался с ним, превращая его в мокрую грязь, под которой начали меняться изображения на снимках.

Это было вмешательство, серия манипуляций, которые сам колдун находил безвкусными и даже аморальными, но плата была уж очень хороша, а он знал, что по статусу ему положено производить впечатление. Церемония длилась меньше часа: восковые змеи истекали шипением и слюной, перепутанный голубь непрестанно бился за занавеской. Под конец колдун, пошатываясь, встал: пот тек с него ручьями, так что он сам блестел, как тающая свеча. Неожиданно стремительными движениями — чтобы его не успели ужалить — он отсек всех змей от бороды нагара там, где они уходили в нее хвостами, те упали на стол и издохли, извиваясь и истекая густой белесой кровью.

Его клиентка тоже встала, улыбнулась и стала собирать со стола полутрупы змей и свои фотографии, которые она нарочно постаралась не вытирать. Глаза у нее счастливо сияли, и она даже не прищурилась, в отличие от колдуна, который, сильно щурясь, открыл перед ней дверь на солнечный свет и стал объяснять ей, когда она должна прийти в следующий раз. Он смотрел ей вслед, пока она уходила от него огородами, и закрыл дверь, лишь когда она совсем пропала из виду.

Колдун откинул экран, скрывавший насмерть перепуганного голубя, и хотел было свернуть ему шею, но, оглянувшись на обрубки воска там, где были недавно змеи, передумал, открыл окно и выпустил птицу на волю. Потом сел за стол и, тяжело дыша, уперся взглядом в пирамиду коробок у задней стенки сарая. Воздух успокоился. Что-то скреблось. Звук раздавался из пластиковой коробки, куда он спрятал своего настоящего фамильяра.

Фамильяра он вызвал себе сам. Но сначала долго раздумывал. В общих чертах он понимал, что фамильяр дает ему доступ к неиссякаемой силе плодородия, и только это помогло ему вынести боль и победить отвращение перед тем видом колдовства, которое тут требовалось. И теперь, вслушиваясь в любопытное скрич-скрич из коробки, он задумчиво трогал пальцами шрамы на бедре и груди. Ничего, скоро зарубцуются.

Информация по технологии получения фамильяра, которую ему удалось раздобыть, была туманна и расплывчата — поколения бродячих чародеев передавали ее из уст в уста, записывали на оборотных сторонах обложек древних блокнотов, царапали карандашом на полях телефонных справочников. Так что он довольно смутно представлял себе механику самого процесса. Колдун утешал себя тем, что это не его вина. И надеялся, что фамильяра, когда тот у него появится, будет удобно использовать в городской среде.