Я расстарался и подстроил все так, чтобы первым войти к этому предателю в камеру, когда мы его взяли. А еще я постарался остаться с ним наедине. Это, конечно, нарушение, но что было — то было, на том стою.

Я ведь уже не первый год на этой секретной политической службе. И в ней есть свои условности, которые необходимо соблюдать. Одна из них вот какая — дело всегда должно оставаться делом, и никаких личных счетов. То есть когда я применяю те меры воздействия, которые применить необходимо, когда я делаю то, что нужно сделать, то это всего лишь работа, пусть иногда и неприятная, — не больше, но и не меньше. Ведь когда искореняешь общественное зло — а именно этим мы и занимаемся, не сомневайтесь, — приходится иногда прибегать к довольно жестоким методам, но нельзя получать от них удовольствие, иначе превращаешься в садиста. Нужно просто делать свою работу.

По большей части, так дело и обстоит.

Но не в тот раз.

В тот раз этот ублюдок был мой.

Комната была, разумеется, без окон. Он сидел на стуле, привязанный. Руки к подлокотникам, ноги — к ножкам. Он так трясся, что я слышал, как дрожит под ним стул, хотя тот и был привинчен к полу. Железный обруч сдавливал ему рот, так что он не мог кричать, а только скулил.

Я вошел. В руках у меня были инструменты. Уж я постарался, чтобы он разглядел их во всех подробностях: щипцы, паяльники, пилы. В общем, я его еще и пальцем не тронул, а он затрясся еще сильнее. Из глаз полились слезы, да такие частые. Я ждал.

— Тссс, — прошипел я ему, устав дожидаться, когда он устанет от своего шума. — Тссс. Я тебе кое-что скажу.

И покачал головой: нет, мол, сначала ты умолкни. Я чувствовал в себе жестокость. Тише, снова сказал я ему, тише. А когда он замолчал, я продолжил.

— Я очень старался, чтобы именно мне дали возможность проявить о тебе заботу, — сказал я. — Через пару минут сюда войдет мой босс, уж он-то знает, что делать. Но сначала я хотел, чтобы ты узнал, как я старался получить эту работу, потому что… в общем, я думаю, ты его не забыл, моего дружка.

Когда я назвал имя Джека, предатель снова заскулил от страха, да так, что мне пришлось переждать еще пару минут, прежде чем я смог добавить:

— Так что это тебе… за Джека.

Тут как раз вошел начальник моей смены и с ним еще двое парней, мы все переглянулись и начали. Да, неприятное было дельце. Но я им наслаждался, и, хотя гордиться тут нечем, я все же повторю — я получил удовольствие. Но только раз, всего один раз. Ведь это же был тот ублюдок, который продал Джека.

Конечно, я всегда знал, что долго это не продлится, — я о царстве Джека, потому что это именно оно и было — царство. Я не мог этого не знать, и от этого мне всегда было грустно. Но чему быть — того не миновать.

Когда я услышал, что его все-таки поймали, то с головой ушел в работу, подавлял в себе все чувства, чтобы ничем не выдать своей печали. Как я уже говорил, я всего лишь маленький винтик большой машины, а не самостоятельный игрок, и это всегда меня устраивало, к главным ролям в нашем опасном деле я никогда и не стремился. Лучше уж я буду делать то, что мне скажут. И все же, знаете что? Я всегда очень гордился своей причастностью к большому делу. Слышал об очередных его подвигах и всегда думал — я тоже приложил к этому руку. За спиной любого так называемого одиночки всегда стоит целая сеть, и ощутить себя однажды ее маленькой ячейкой… это дорогого стоит. Эта гордость останется со мной навсегда, я буду носить ее, как знак отличия.

Но я всегда знал, что рано или поздно это кончится, а потому готовился к этому заранее. И не пошел туда, на площадь Биль-Сантум, когда его растянули там, чтобы переделать снова, убрав предыдущую переделку, — ведь я знал, что, когда старую рану вскроют, он не доживет до конца операции.