Потом был вопль, от которого чуть не поразлетались стекла в окрестных домах:

— Ах ты, козлиха! Да я же тебя, мля!..

Набежали остальные подонки. И — возня, удары, пронзительные тонкие вскрики…

Вот так. Проклятие не обманешь. А благодеянье — подавно.

Я отчаянно забарахтался, но встать не сумел ни с первой попытки, ни со второй. Вообще-то удар мне минулся на удивление благополучно — ну, гудеж в голове, ну, колено рассадил… и бедро… но ничего, похоже, не сломано. Вот только асфальт подо мною вздумал корчить из себя палубу в шторм.

А искателям пьяных развлечений окончательно не до меня.

— Слышь, Куцый, а она ваще сопля. И чистая, не бомжовка.

— Плоская слишком, мля. Это, может, ваще пацан?

— Ща узнаем…

Крик. Рыдающий, истошный: «Не надо!!!».

Возня.

Всхрап:

— Ах, ты кусаться, мля?! Ах ты… Н-на!

Удар.

Стон.

Мне, наконец, удалось привстать, развернуться, увидеть груду мужичьих туш, торчащие из под нее тонкие, отчаянно дергающиеся ноги…

Треск рвущейся материи.

Крик.

Гогот:

— Вот те, мля, и пацан!

Где-то неподалеку грохнуло, захлопываясь, окно.

Чьи-то приближавшиеся было шаги (размеренные, тяжелые) запнулись, и вдруг зачастили, делаясь тише, тише…

А совсем неподалеку светится теплой желтизной вход в метро, и никого нет между мной и этим манящим свечением. Нужно только встать. Слышишь, ты, георгиевский кавалер ордена Славы?!

Встать!

Их было всего трое, этих подонков; они были увлечены подоночьим своим занятием и они были пьяны. А потому мне сперва все удалось.

Ногой в печень, ребром ладони по жирному чавкнувшему загривку и снова ногой — по роже, исковерканной тупым удивлением.

Вздернуть девчонку с асфальта; рывком оправить на ней съехавшие до по-детски острых коленок джинсы и прочее; несколько шагов протащить ее, артачащуюся с перепугу, по направлению к спасительному янтарному свету, пихнуть в спину: «Беги же, дура!» — и обернуться навстречу опамятовывающим гадам.

Это было почти весело — молотить кулаками щекастые небритые морды; видеть в кабаньих глазках мучительное осознание неправильности происходящего:

— Ты че, козел, совсем, мля, оборз?..

Хрясь!

Только у любой медали две стороны. Уворачиваться пьяные скоты не могли, но и по-настоящему вырубить ни одного из них так и не удалось. А стоило мне, подзадохнувшись, слегка ослабить напор…

Моя голова стукнулась об стену, отчего-то вздумавшую оказаться рядом; асфальт встал дыбом, неторопливо поплыл мне в лицо… Я еще успел увидеть заслонивший полмира волосатый кулак, из которого вдруг с металлическим щелчком выскочил острый блик закатного зарева. И вселенная, моментально стянувшись в розовый этот сполох, ринулась мне в глаза, взорвалась-развернулась огромным цветком…

И еще одним…

И еще…

И тоненький, пресекающийся голосок спросил:

— Вы куда глядите?

А вокруг — огромные розовые цветы, намертво вплавленные в пыльное горячее марево; а дальше, ниже, у подножья пагорба цепенеют заросли ивняка, словно бы нарисованные акварелью на матовом больничном стекле…

— Вы куда глядите? Там кто?

И всё сгинуло. Странный и страшный город, злобные тусклоглазые ряхи, острый сполох ножа, придумавшаяся было нелепыми словами нелепая мысль: «Значит, не только ту, последнюю, а и вообще всех можно спасти?..» — и еще много-много-много чего сгинуло, растворилось в единственно настоящем: в страхе.

Потому что на самом обрезе кустарника, в просвете между ветвями проглянуло вдруг серовато-бурое, живое, недоброе…

— Беги!

Не глядя пихнув взвизгнувшую девчонку с бугра, — в ту сторону, где луг и тополя, — я тоже кинулся вниз.