Но Эдвард был не настолько доверчивым, чтобы поверить в эту сказку. И даже если бы мистеру Блэкширу удалось убедить его в том, что между ними ничего не было, он все равно счел бы ее виновной. Она бросила ему вызов на глазах у всей честной компании. Он не скоро простит ее за такое.

И действительно, механизм ее наказания уже был запущен: когда она звонком вызвала горничную и отправила ее в комнату мистера Роанока за муслиновым платьем цвета бургундского и за свежей сорочкой, девушка вернулась ни с чем. Как выяснилось, ее вещи уже вынесли из комнаты мистера Роанока. Поэтому ей пришлось надеть вчерашнее платье и ждать мистера Роанока в его кабинете.

Пока она шла по коридору, от страха у нее скрутило желудок. Мистер Блэкшир оделся первым и отправился сначала уговаривать виконта, а потом, возможно, объявлять Эдварду об их отъезде. Вполне возможно, что он сейчас находится в этом самом кабинете и готов поделиться с ней своей непоколебимой решимостью.

Но нет. Дверь была открыла, и она, переступив порог, обнаружила, что Эдвард беседует с каким-то господином, по виду похожим на управляющего. Он бросил на нее быстрый взгляд и жестом указал на стул, где, по всей вероятности, ей предстояло сидеть и молча ждать своей очереди.

Она прошла к стулу, но садиться не стала. Подчиняться его приказу — это демонстрировать свое раскаяние.

А вот раскаяния она совсем не чувствует. Да, она встревожена, ее охватывает страх перед последствиями ее безрассудства, ей трудно представить, каким образом ей и Эдварду удастся восстановить то, что было разрушено предательствами последних дней, однако она не испытывает ни доли раскаяния.

Беседа продолжалась еще минут пять, и когда управляющий ушел, Эдвард встал из-за стола и, не глядя на нее, приблизился к окну, сложил руки за спиной и расставил ноги.

— Полагаю, ты провела приятный вечер? — ледяным тоном осведомился он.

— Надеюсь, не менее приятный, чем ты. — Если он ожидал, что она в этой драме сыграет роль виноватой стороны, то он просчитался.

— Мои поздравления. А теперь слушай. — Он слегка вздернул подбородок, но не обернулся. — Твои вещи сложили в сундук. У тебя есть двадцать минут, чтобы позавтракать и попрощаться с тем, с кем считаешь нужным. Ты вместе со своим сундуком доедешь в телеге до Уитэма, там ты можешь сесть в почтовую карету. К концу недели, когда я вернусь в Лондон, ты должна съехать из дома на Кларендон-сквер. Я ясно выразился?

Ее реакция была неоднозначной. С одной стороны, она предполагала, что ей придется расплачиваться за свое вызывающее поведение. Более того, она догадывалась, что ей больше никогда не придется лечь в его постель, какие бы чувства им ни овладевали. Но с другой стороны, его заявления до глубины души возмутили ее, и от гнева у нее даже запылали щеки.

— Ясно. — Она тоже сцепила руки за спиной и сделала несколько шагов в его сторону. — Я вещь, на которую можно спорить, которую можно передавать другим мужчинам, когда захочется. Так? Предполагается, что в ответ на это я должна блюсти себя и молчать, когда ты не стесняясь рассказываешь мне о своих похождениях? — Своим бунтом она ничего не добьется. Даже если у него хватит духу признаться в том, что он поступил по отношению к ней несправедливо, она все равно к нему не вернется. У нее нет сил удерживать слова, которые давно рвутся наружу. — Ты волен развлекаться с другими женщинами, на которых ты положил глаз, а я должна сидеть и ждать, не требуя от тебя никаких объяснений?

Он повернулся, и его карие глаза блеснули долго сдерживаемым гневом. Он никогда прежде не бил ее, но сейчас она поняла, что на сей раз он может и не сдержаться.

— Я джентльмен. А ты любовница.