И до встречи с девочкой, когда меня на какой-то из улиц оглушила, придавила к стене лавина нечеловеческих звуков. Яростных, злых - словно сумасшедший оркестр по команде безумного дирижера вдруг ударил не в лад, засвистел, затрубил, застучал ногами по клавишам, дождавшись наконец первого случайного слушателя. Там, у стены, эта музыка чуть с ума не свела. Она казалась страшнее стократ еще потому, что звук шел ниоткуда. Он бил прямо из воздуха, из пыльной воздушной каши, которая доверху наполняла улицу.

И после - когда мы шагали рядышком, и я вздрагивал и оглядывался боязливо при каждом Маришкином предупреждении.

Потом-то я попривык, хотя бы внешне не открывая испуга, - все-таки неприлично, взрослый человек, а трусит в присутствии незнакомой девочки.

Но сдерживаться получалось не всегда.

Руки девочки вздрагивали. Я держал их осторожно, боясь причинить ей боль.

- У нас такой город. Он очень опасный, когда не знаешь. Видишь, - она показывала на лужу.

Я присмотрелся, но ничего не увидел. Набежавшая на лужу рябь замутила водяное пятно. Я хотел подойти ближе, но Маришка вцепилась в меня, не давая этого сделать. Наконец я разглядел.

"Нет, к таким сказкам я не привык. В детстве такие сказки мне не рассказывали", - подумал я, сдерживая наступающую на сердце тошноту.

Из лужицы сквозь красноватую муть воды вверх и как будто не на меня смотрело... Лицо, не лицо - что-то страшное, бледное, круглое, словно блин, и с красными немигающими глазами.

"Зима... Ртуть... Иней в холодном погребе, - всплывали из темных углов памяти непрошеные слова, - здесь не сожгут, костров здесь не бывает. Здесь утягивают на дно и замораживают живьем".

- Что... это? - спросил я трудно и тихо, и голос мой был чужой, потому что Маришка взяла мою руку в свою и стала гладить теплой ладошкой мою холодную и неживую.

- Не знаю, я не знаю. В школе нам не говорили. Мальчишки во дворе рассказывают, что это Болотный Хозяин. Но ты не бойся, он из лужи не вылезает, ждет, когда кто-нибудь не заметит и провалится к нему сам.

- И такой в каждой луже?

- Это не лужа, это его дом. Лужи бывают после дождя, они высыхают, и мальчишки пускают в них ореховую скорлупу. А эта не высыхает никогда, потому что Он в ней живет.

- Вообще-то я слышала, - говорила Маришка, когда мы отошли от лужи достаточно далеко, - что наш город построили на болоте. Это было очень давно, меня тогда и на свете не было. И мамы не было... Был один старичок, он и сейчас живет в нашем дворе. От него мальчишки и знают. И про Болотного Хозяина от него.

Стал накрапывать дождь. Шел он нехотя, мелко, не набирая силу. С дождем сделалось холоднее.

Я посмотрел на легкое платье Маришки и стал стягивать с себя старую походную куртку. С ней я не расставался во всех своих путешествиях.

- Надень, - сказал я, - надевай, надевай, простудишься.

- Не простужусь, спасибо. Дождь сейчас перестанет, видишь, там небо голое.

По ее виду и голосу я понял, что куртку она не возьмет. Я посмотрел на небо. И правда, серая муть уходила за ребра крыш, и на улице посветлело. Дождь перестал.

- А ты откуда такой?

- Какой, Маришка?

Вопрос прозвучал неожиданно. Отвечать на него не хотелось.

- Ну, неумелый, нескладный... Ничего не знаешь. Чуть к Болотному Хозяину не попал...

- Таким, наверное, родился. А вообще это очень долго рассказывать. И... трудно.

- Если трудно, не рассказывай. Нам налево.

- А что там?

- Ничего, просто другая улица, А прямо никто не ходит.

Я уже перестал удивляться, но спросил, показывая вперед:

- Там что, что-нибудь вроде этого... Глаза? или Хозяина?

- Нет, - ответила Маришка спокойно, - там Трещина.

- Ага, - сказал я и больше спрашивать не стал.

"Трещина так трещина. Нельзя так нельзя".