Если Амира права, все эти люди через несколько месяцев или даже раньше могут умереть. Амира сказала, что это будет в последний день мая, «и после этого нигде не будет безопасно». Завтра Первое мая. В английских деревнях накануне этого дня рано ложатся спать, чтобы встать с рассветом и нарвать цветов для плетения майских венков, в которые нарядится вся деревенская молодежь. Все деревья в садах стоят в цвету, в полях и лесах расцвели первоцветы и примулы, а майские деревья на лужайках разукрашены лентами. Первое мая… И еще тридцать дней… Права ли Амира? А, может быть, прав Джордж Лоуренс? Это будет… Это будет… Это уже произошло. Может, это действительно уже произошло?..

На следующее утро Винтер не уехала. Лошади нуждались в отдыхе, и она поздно встала, а после завтрака написала Алексу.

Это было короткое письмо, и вообще она писала ему впервые. Она хотела отправить его со слугой, но тот сказал, что господин Рэнделл находится в отдаленном деревенском лагере.

— Тогда кто-нибудь должен отвезти его туда, — сказала Винтер. — Пришли ко мне Юзафа.

Слуга покосился на нее из-под прикрытых век и вышел, чтобы позвать конюха.

Этот его взгляд напугал Винтер.

Внезапно она почувствовала все значение того, что произойдет, если всеобщее восстание, готовящееся в этой стране, придет в ее дом. Она никогда еще реально не представляла этого. Она подумала, что Амира может быть убита или искалечена в наказание за то, что предупредила ее. Она представляла себе и то, как Лотти и добрая миссис Эбатнот и правоверная София могут быть растерзаны воющей толпой. Раньше эти картины были как бы отстранены от нее, а внутренний голос нашептывал ей: «Мало ли бывает слухов… этого не может быть…» Но теперь, стоя в большой, холодной гостиной дома своего мужа, она впервые отчетливо поняла, что может означать такое восстание. Она подумала о том, что горстка белых людей, управляющих этой восточной страной, живет бок о бок с многомиллионным народом, ежеминутно наблюдающим за ними, слушает каждое их слово — и ждет… Невозможно уединиться в такой стране, где у тебя рядом всегда дюжина слуг, где тебя окружают кули, батраки или портные, сидящие на улицах со скрещенными ногами, где естественной принадлежностью каждой веранды являются разложенные на полу циновки.

В доме своего отца в Лакноу она доверяла слугам, но все же заботилась о том, чтобы никто из посторонних не задавал им никаких вопросов. А уж здесь-то тем более надо об этом позаботиться. Она разорвала написанное Алексу письмо, сожгла клочки, а затем написала новое. Не то, чтобы она не доверяла Юзафу, который был личным слугой Алекса, но ей хотелось предотвратить любую случайность. Поэтому, отдав ему письмо, она четко объяснила, что он должен дать понять кули и садовнику, обрезавшему в это время засохшие головки лилий на клумбе под верандой, что цель его поездки — сообщить господину капитану о возможном приезде его друга, которого она встретила в Лакноу. Он хотел бы приехать поохотиться, и так как господин капитан находится в лагере, то он должен знать об этом, если задумает оттуда уехать.

Алекс прочитал привезенное Юзафом письмо в тот же вечер при свете масляной лампы. В письме было всего две строчки, но он читал и перечитывал его, а затем аккуратно сложил и спрятал во внутренний карман костюма. После этого он тихонечко свистнул, и из темноты возникла фигура Нияза.

— Завтра мы возвращаемся, — сказал Алекс.

Нияз вскинул брови, но никак не прокомментировал неожиданный приказ, а лишь спросил, когда надо выезжать.

— В пять часов. Это необходимо. — Неожиданно для себя впервые за две недели Алекс перешел на английский.