– Надеюсь, ты им не поверил. Дипломаты всегда выражаются намеками. Они постоянно живут на краю пропасти. Без кризиса они не могли бы спокойно спать по ночам.

Эван медленно повернулся лицом к своему сокамернику.

– Но я им действительно верю, – спокойно сказал он. – Давайте я вам кое-что расскажу. О моем отце. Когда я в детстве укладывался спать, он приходил ко мне в комнату и рассказывал всякую всячину о Вейссу.

О паукообразных обезьянах, о том, как приносят в жертву людей, о реках, где водятся рыбы, меняющие цвет с молочно-матового на огненно-красный. И когда вы купаетесь в реке, они кружат поблизости, как будто выполняют некий сложный ритуал, оберегающий вас от опасности. В Вейссу есть вулканы, внутри которых построены города; раз в сто лет случается извержение, но люди все равно продолжают там селиться. В горах живут мужчины с синими лицами, а в долинах женщины, которые рожают только тройни; нищие в Вейссу делятся на гильдии и все лето устраивают веселые празднества.

Знаете, как бывает с мальчишкой. Приходит время расставаться с иллюзиями, наступает момент, когда подтверждается подозрение, что твой отец не Бог и даже не святой. Ты вдруг понимаешь, что больше не можешь все принимать на веру. И Вейссу в конце концов становится не более чем сказкой на ночь, а сын – более совершенным воплощением своего слишком человечного отца.

Я думал, что капитан Хью сошел с ума, и готов был в этом поклясться. Но в доме номер 5 на Пьяцца-делла-Синьория я чуть было не погиб, и это отнюдь не было случайным стечением обстоятельств, капризом бездушного мира; и теперь вижу, что правительства двух стран готовы рассориться до полного разрыва отношений из-за этой сказки, этой бредовой идеи, которой, как мне казалось, был одержим только мой отец. Его слишком человеческая природа, из-за которой и Вейссу и моя мальчишеская любовь к нему казались мне ложью, теперь как бы доказывала мне обратное – что в конечном счете они все это время были правдой. Потому что и итальянцы, и англичане, и даже тот безграмотный клерк – всего лишь люди. Они испытывают тот же страх, что и мой отец, страх, который предстоит ощутить и мне, а может быть, и вообще всем людям, живущим в мире, уничтожение которого никто из нас не хочет увидеть. Можете назвать это единением, основанным на стремлении выжить на этой засранной планете, которую, видит Бог, мы не очень-то жалуем. Но это наша планета, и, как бы то ни было, мы живем на ней.

Гаучо молчал. Он подошел к окну и выглянул наружу. Девушка пела теперь о моряке, странствующем вдали от дома, где его ждет возлюбленная невеста. Из коридора доносились выкрики: «Cinque, tre, otto,  бррр!» Гаучо отстегнул воротничок и подошел к Эвану.

– Если тебя выпустят, – сказал он, – и ты успеешь в пивную Шайсфогеля на встречу с отцом, найди там одного моего приятеля. Его зовут Куэрнакаброн. Там его все знают. Я был бы тебе очень признателен, если бы ты передал ему это послание.

Эван взял воротничок и рассеянно положил его в карман.

– Но они сразу заметят, что вы без воротничка, – вдруг сообразил он.

Гаучо ухмыльнулся, снял рубашку и засунул ее под нары.

– Скажу, им, что мне стало жарко. Спасибо, что напомнил. Нелегко сразу начать думать как лиса.

– Как вы предполагаете выбраться отсюда?

– Очень просто. Когда за тобой придет охранник, мы оглушим его, заберем ключи и вырвемся на свободу.

– Если мы оба сбежим, я все равно должен передать записку?

– Si. Мне сперва надо побывать на Виа-Кавур.