Твоя мать и Фаусто – медсестра и сапер – большую часть времени проводили на работе. Они оставляли тебя с теми, кто представлял два полюса нашего подземного сообщества: стариками, которым уже, в сущности, было все равно, как отправиться в мир иной – внезапно или постепенно, и детьми – твоими истинными соплеменниками – которые, сами того не осознавая, творили дискретный мир, прототип того мира, который унаследует Фаусто III, когда этот мир уже устареет для вас. Возможно, эти два полюса взаимно нейтрализовали друг друга, оставляя тебя на пустынном перешейке между двумя мирами? Ты все еще можешь, детка, смотреть и на тот и на другой? Если да, то ты занимаешь отличную позицию – оставаясь все той же четырехлетней девочкой, что воевала с историей, используя естественные укрытия. Нынешний Фаусто может смотреть только назад на отдельные периоды собственной истории. Никакой последовательности. Никакой логики. «История, – как писал Днубиетна, – это ступенчатая функция».

Не слишком ли легко Фаусто все принимал на веру? Не обманывал ли себя, считая, что Единение компенсирует его несостоятельность в роли мужа и отца? По меркам мирного времени он действительно был несостоятелен. Если бы все шло своим чередом и не было войны, то он постепенно научился бы любить Елену и Паолу, как учится любить всякий молодой человек, слишком рано ставший мужем и отцом; он научился бы нести свое бремя, как несет его каждый мужчина в мире взрослых.

Однако с началом Осады возникли иные виды бремени, и уже никто не мог сказать, чей мир был более реальным – мир детей или мир взрослых. Пусть они были чумазыми, шумными и драчливыми, мальтийские дети тем не менее выполняли поэтическую функцию. Играя в «воздушный бой», они творили метафору, призванную скрыть мир каков он есть. Для чего? Взрослые работали, старикам было все равно, сами же дети пребывали «внутри» этой тайны. Должно быть, они занимались этим за неимением лучшего, в ожидании того времени, когда их мускулы и разум достаточно окрепнут, чтобы взвалить на себя часть работы на развалинах, в которые превращался их остров. А пока они выжидали и творили поэзию в пустоте.

Паола, дитя мое, дитя Елены, но прежде всего дитя Мальты, ты была одной из них. Эти сорванцы прекрасно понимали, что происходит, они знали, что бомбы убивают. Но что, в конечном счете, значит человеческое существо? Ничуть не больше, чем церковь, памятник, статуя. Лишь одно имеет значение – всесокрушающая сила бомбы. Детский взгляд на смерть был не-человеческим. Не думаю, что наше взрослое отношение, безнадежно запутанное и перемешанное с любовью, условностями и метафизикой, было более правильным. Определенно, точка зрения детей в большей степени основывалась на здравом смысле.

Дети передвигались по Валлетте своими тайными маршрутами, в основном под землей. Фаусто II писал об их особом мирке, существующем в разрушенном городе, о племенах маленьких оборвышей, обитающих в районе Шагрит Меввия и время от времени затевающих междоусобные стычки. Их разведывательные и фуражные отряды постоянно сновали где-то рядом, постоянно попадали в поле зрения.

Должно быть, наступает переломный момент. Сегодня был всего один налет, рано утром. Мы ночевали в коллекторе рядом с четой Агтина. Сразу после отбоя Паола с сынишкой Маратта и еще несколькими приятелями отправились обследовать район доков.