– Глупо, конечно, но я и сам все время твержу об этом. Дурная привычка. Ладно. В общем… Извини. – И, не дожидаясь ответа, повернулся и поплелся прочь. Выходное пособие, надо полагать, пришлют по почте. Если только не захотят покрыть из него стоимость поврежденного оборудования.

Скатертью дорога, сказал ему вслед ДУРАК.

– И что это должно значить? Там посмотрим.

– Ну пока, старина.

Спокойно. Будь спокоен, но неравнодушен. Вот лозунг изнанки твоего утра, Профейн, Ладно, что-то разговорился я не в меру.

– Спорю, что под личиной бутиратного циника прячется слизняк. Слюнтяй.

Да там вообще ничего нет. Кого ты хочешь обмануть?

Больше они с ДУРАКом не обменялись ни словом. Вернувшись на Сто двенадцатую улицу, Профейн разбудил Рэйчел.

– Опять будешь шататься по тротуарам, малыш, – Она старалась держаться весело. Профейн слишком многое открыл ей – и теперь злился, поскольку из-за собственной мягкотелости забыл о своем шлемильском происхождении. И выплеснуть раздражение он мог только на нее.

– Тебе-то хорошо, – сказал он. – Ты всегда была платежеспособной.

– Я настолько платежеспособна, что могу содержать нас обоих, пока не подыщу тебе – с помощью моего пространственно-временного бюро по трудоустройству – что-нибудь подходящее. Солидное и основательное.

На этот же путь пыталась его наставить Фина. Может, это она была в Айдл-уайлде в тот вечер? Или еще один ДУРАК, больная совесть, топочущая за ним в ритме байона?

– Наверное, я не хочу найти работу. Наверное, мне лучше быть бродягой. Помнишь? Ведь я люблю бродяг.

Рэйчел – не без задней мысли – подвинулась на край, освобождая ему место.

– Я вообще не желаю говорить о любви, – сказала она в стену. – Это всегда опасно. Всегда приходится немного кривить душой. Давай лучше спать.

Ну, нет, так не пойдет.

– Только позволь предупредить. Я никого не люблю, даже тебя. Если я когда-нибудь говорил о любви – а это было, – я врал. И даже сейчас я наполовину притворяюсь, чтобы вызвать жалость.

Рэйчел неубедительно захрапела.

– Ну, хорошо, ты же знаешь, что я шлемиль. Ты ищешь взаимности. Рэйчел О., неужто ты так глупа? Шлемиль может только брать. У голубей в парке, у красоток на улице – хороших или дурных – шлемиль вроде меня только берет и ничего не дает взамен.

– Поговорим об этом потом, – мягко сказала она. – Слезы и любовный кризис могут подождать. Не сейчас, милый Профейн. Сейчас спать.

– Нет. – Он наклонился над ней. – Детка, я ничего тебе не открываю, никаких своих тайн. То, что я сказал, мне ничем не грозит, потому что это не секрет, это известно всем. И это не моя характерная особенность, таковы все шлемили.

Она повернулась к нему и раздвинула ноги:

– Тише…

– Неужели ты не понимаешь, – продолжил Профейн, возбуждаясь, хотя вовсе к этому не стремился, – что я, как и любой шлемиль, непроизвольно навожу девчонок на мысль, будто у меня в прошлом есть какая-то тайна, о которой нельзя рассказать, но все это чушь. Полная туфта. Там вообще ничего нет, – добавил он, словно ДУРАК подсказал. – Пустая раковина моллюска. Детка, дорогая, – тянул он елико возможно фальшивее, – шлемили знают это и пользуются этим, они понимают, что девушкам нужна какая-нибудь загадка, романтика. Ибо женщина чувствует, что мужчина, о котором она узнает все до конца, станет ей невыносимо скучен. Я знаю, о чем ты сейчас думаешь: бедный малыш, зачем он стремится себя очернить. А я просто пользуюсь твоей любовью, которую ты, дурочка, считаешь взаимной, чтобы вот так вставить тебе промеж ног и вот так получить свое, нисколько не думая о твоих чувствах и не заботясь о том, чтобы ты кончила, поскольку считаю себя достаточно хорошим любовником, чтобы заставить тебя кончить и так… – Профейн говорил и говорил, не умолкая, пока они оба не кончили, после чего переверггулся на спину и по традиции загрустил.