|
Ты как-то сказала, что «флегматична», я знал, что пассивность тебе присуща, но считал, что добрая доля «флегматичности», как ты выражаешься, списывается на пятнадцатилетнее погружение в отчаяние брака, от которого ты пытаешься отдалиться со дня свадьбы. Но все это значения не имеет. Различия меж нами, какова ты в браке, все прочие преграды и поводы для тревог – мне они безразличны. Я смотрел, как ты спишь, – будто стоял на страже сокровища, которое никогда не украдут, оно – часть нынешнего меня, и что из нас ни получится, что ни произведут наши сердца, пусть я год не смогу спать, пусть каждая женщина, что пройдет мимо, напомнит мне тебя, каждое дурацкое кино помстится калькой с моей жизни, пускай здоровье летит в тартарары, в груди навеки селится боль, пусть я спущусь в собственноручно спроектированный ад, а душу мою изуродуют страсть и желание убивать… мне безразлично.
– Извини. Я просто не хотела… – Я понимаю, – раздраженно ответил я. Ну вот, сейчас ты заговоришь о муже. – Я не хотела, чтоб он нервничал, – с досадой сказала ты. – Мне об этом знать не надо, ясно? – Мне же приходится говорить какие-то простые вещи. Называть его по имени из… – Ты меня при нем часто поминаешь, да? – … называть его по имени изредка, – продолжала ты. – Или хоть безлично. – Учитывая обстоятельства, «его» – по мне, весьма лично. Ты вздохнула. – Я просто пытаюсь объяснить. – Не надо мне объяснений! Сам разберусь. – От обиды я дико жестикулировал и махал руками. – Я с тобой только сейчас. От сейчас и до твоего отъезда. – Это неправда. Я же говорила… – Вот и все, на что я могу рассчитывать, – огрызнулся я. – Я говорила, что мы увидимся! – Ты много чего говорила. Ты говорила, что выйдешь за меня замуж. Типа подожди, я мигом вернусь. И через пять лет я стою и думаю: ишь ты, Кей чего-то запаздывает. – Ты начала было говорить, но меня терзал гнев и я не слушал. – Я понимаю! Срабатывает высокий кодекс чести. Ты поклялась быть честной с сукиным сыном, который над тобой измывается! При малейшей возможности мозги тебе выкручивает! Господи! – Я отошел, замер, сплетя руки на шее, пригибая голову к груди. – Ты не понимаешь! – сказала ты. – Он изменился. Я не мог на тебя взглянуть. – А, нуда. «С тех пор, как мы с тобой встретились, он держится в рамках». Ты в письме написала, помнишь? Он не изменился! Как был манипулятор и ублюдок, так и остался. Но теперь ты сама говоришь – он держится в блядских рамках! – Я нашел черный осколок небес, куда направить злость, и заорал: – На хуй! – воем ярости выдирая из себя ругательство. Потом развернулся: – Что, черт возьми, со мной не так? Смотрю в зеркало – вроде нормальный человек. Но ты… ты, наверное, что-то другое видишь. Рассказывай. Штемпель «отказать»? Три шестерки на лбу? Лучше скажи, потому что я не вижу. Я понимаю, там что-то страшное, но я не вижу! – Не в тебе дело, – после паузы сказала ты. – Тогда в чем? В кодексе Запада? Совершила ошибку – теперь живи с ней? – Поверь мне, все не так просто. – Вот и я себе так говорю. Постоянно твержу. А может, все вот так просто. Двадцать первый век на дворе, а мы живем в клятом романе Джейн Остин. Удручающая простота. В воде что-то плеснуло, прыгнула рыба – негромко, но я испугался, гнев мой упал на одно деление. |
