И в самую последнюю очередь, расстегнув что-то у себя за спиной, ослабила корсет платья и позволила ему упасть, но только до талии, так и оставшись сидеть полуголой-полуодетой, в полном беспорядке. Так, словно хотела это подчеркнуть.

У него внутри все перевернулось, когда он смотрел, как она разрушает совершенное произведение искусства, только что с таким усердием и тщательностью ею созданное. Это подействовало на него сильнее, чем мог бы подействовать любой высказанный вслух упрек.

Он засунул руки в карманы и устремил взгляд в пол, чувствуя себя жалким и подавленным.

Она сняла нитку жемчуга, обхватывавшую ее шею, и подбросила в воздух, словно взвешивая. И видимо определив, что она кое-чего стоит, зажала в ладонь.

— Это поможет? Возьми, если нужно.

Его лицо исказилось, как от какого-то глубокого внутреннего надлома.

— Бонни! — отрывисто прикрикнул он. — Никогда мне больше не говори таких вещей.

— Я не хотела тебя обидеть, — произнесла она умиротворяющим тоном. — Ты ведь заплатил за это больше сотни, верно? Я думала только…

— Если я покупаю тебе вещь, она твоя.

Они некоторое время молчали, глядя в противоположные стороны. Он — на окно, за которым серел скучный, безликий вечер. Она — на дверь, за которой таились манящие ее (возможно) развлечения.

Потом она закурила сигару. И тут же опомнилась:

— Ах, извини, я забыла. Тебе не нравится, когда я курю. — И собралась погасить ее.

— Кури, если хочешь, — рассеянно проронил он.

Она все-таки загасила сигарету.

Повернувшись к нему, перекинула одну ногу через другую, обхватила руками колено и уютно откинулась назад. Затем, опять внезапно спохватившись, быстро переменила позу.

— Ах, опять забыла. Тебе это тоже не нравится.

— То было раньше, когда ты была Джулией, — ответил он. — Теперь все иначе.

Тут он пристально вгляделся в нее, так как ему пришла в голову запоздалая мысль, не является ли это косвенной формой упрека: напоминание о том, как он раньше к ней придирался. Однако лицо ее ничего не выражало. Она, казалось, даже не видела, что он на нее смотрит. Уголки ее рта чуть поднялись вверх в благодушной, довольной улыбке.

— Прости меня, Бонни, — выговорил он наконец.

Она вернулась оттуда, куда унесли ее мысли.

— Ничего страшного, — спокойно сказала она. — Со мной и раньше такое случалось. С тобой это в первый раз, поэтому и тяжело.

— Ты еще не ужинала, — вспомнил он. — А скоро уже восемь.

— Верно, — жизнерадостно согласилась она. — Давай поедим, есть-то ведь мы еще можем, правда?

Снова он разглядел в ее словах скрытый упрек, снова, казалось, этот упрек существовал лишь в его воображении. Но раз он возник в его воображении, значит, он откуда-то появился.

Она поднялась на ноги и, подойдя к стене, сняла пневматическую переговорную трубку. Дунула в отверстие, и внизу раздался свисток.

— Пришлите нам официанта, — попросила она. — Мы в люксе номер двенадцать.

Когда он появился, она сделала заказ, взяв инициативу в свои руки.

— Принесите нам чуть-чуть поесть, — сказала она. — Мы не голодны. Сгодится одна отбивная на двоих. Супа не надо, сладкого тоже.

И снова Дюран вгляделся в ее лицо в поисках адресованной ему иронии. Но встретиться с ней глазами ему не удалось.

— Это все, мадам?

— Ах, вот еще что.