На прощанье он произнес:

— Береги себя, Лу.

— Кто же, кроме меня, это сделает? — откликнулся Дюран из глубины своего одиночества. — Кто в целом мире обо мне позаботится?

Глава 54

Он вздохнул свободно только тогда, когда поезд тронулся с места, и без опаски выглянул в окно, только когда последние городские окраины остались позади и начались пустынные песчаные равнины. Когда-то этот город был для него самым любимым в целом мире.

Поезд полз медленно, как неуклюжая гусеница, останавливаясь у каждого перекрестка, чтобы заправиться водой, или так, по крайней мере, ему казалось, и добрался до пункта назначения, когда было уже далеко за полночь. Станция была пустынна, не горело ни огонька; экипажа он тоже не нашел, и ему пришлось пешком возвращаться в гостиницу с саквояжем в руках под покровом ночного неба и насмешливым блеском звезд.

И хотя не мысль застать ее врасплох на месте преступления заставила его вернуться на полночи раньше, чем он предполагал, но когда он понял, к какому роковому открытию может привести это неожиданное возвращение, то замедлил шаг, а вскоре и вовсе остановился. К этому времени он успел дойти до гостиницы и подняться на этаж, и теперь, стоя перед дверью в их номер, не осмеливался достать ключ и отпереть замок. Боялся того, что он мог обнаружить. Не обычной, банальной измены, а измены особого рода, только ей присущей. Он не столько боялся застать ее в чужих объятиях, сколько боялся вообще не застать. Обнаружить, что в его отсутствие она сбежала, скрылась, как это уже было однажды.

Тихонько открыв дверь, он затаил дыхание. В комнате было темно, а встретивший его аромат фиалок ничего не значил, он мог сохраниться и со вчерашнего дня. Кроме того, он ощущал его сердцем, а не ноздрями, поэтому полагаться на этот знак было нельзя.

Он достал коробок восковых спичек, загремевших в его дрожащих руках, нащупал прикрепленный к стене кусок наждачной бумаги, чиркнул и зажег фитиль лампы. И когда медленно всколыхнувшаяся золотая волна смыла темноту, он обернулся.

Она спала, как дитя, столь же невинная и прекрасная. (Наверное, теперь она только во сне могла обрести эту невинность.) И так же естественно и бесхитростно, как дитя, расположилась она на кровати. Ее волосы рассыпались по подушке, словно голова ее лежала среди поля пожелтевшей травы. Одна рука спряталась под подушку, и наружу высовывался лишь согнутый локоть. Другая свешивалась с кровати, почти касаясь пола. Большой и указательный пальцы продолжали касаться друг друга, образуя неровную петлю. Под ней, на ковре, лежали две карты, дама бубен и валет червей.

Остальные карты были рассыпаны по покрывалу, некоторые даже валялись на ее спящей фигуре.

Он опустился рядом с ней, у кровати, на одно колено, взял ее висящую в воздухе руку и благоговейно, с горячей благодарностью поднес к губам. Хотя он принял эту позу бессознательно, не задумываясь, она с древних времен символизировала любовника, который молит о благосклонности. Молит смягчиться непреклонное сердце.

Смахнув карты на пол, он заменил их привезенными из Нового Орлеана деньгами. Взяв в охапку пачку банкнотов, он расставил пальцы и осыпал ее зелено-оранжевым бумажным дождем.

Она открыла глаза и, скользнув взглядом по неровной поверхности покрывала, остановила его на чем-то, находившемся так близко от нее, что ей пришлось закатить белки, отчего ее лицо приобрело лукавое выражение; возможно, оно вполне соответствовало действительности.

— Сто долларов, — сонно пробормотала она. — Лу вернулся, — прошептала она. — Посмотрите, что он привез из Нового Орлеана. — И, подобрав несколько купюр, снова подбросила их в воздух. Одна из них застряла у нее в волосах. С приторной довольной улыбкой она нащупала ее и не стала вынимать, словно там ей было самое подходящее место.