Она отвела глаза в сторону, но затем их, словно магнитом, опять притянуло к нему.

— Дорогой мой, почему ты так глядишь на меня? Что ты хочешь сказать?

Он движением пальца попросил ее наклониться к нему поближе.

Она склонила голову набок, чтобы лучше слышать.

Он провел слабеющей рукой по ее челке, по светлым шелковистым завиткам, окаймлявшим ее гладкий, прохладный лоб.

Затем, словно на гребне нахлынувшей волны, приподнялся на локте.

— Я люблю тебя, Бонни, — ожесточенно прошептал он. — Другой любви у меня в жизни не было. С самого ее начала и до конца, с первого до последнего дыхания. Она никогда не кончится. Никогда, слышишь, Бонни? Никогда. Я умру, но любовь моя не умрет.

Ее голова медленно, неуверенно, еще ближе наклонилась к нему, словно она ступала на новый путь, двигалась навстречу неизведанным ощущениям. С ней что-то произошло, что-то происходило; он никогда раньше не видел в ее лице такой нежности. Словно другой, заново рожденный лик проступал сквозь маску, за которой он так долго скрывался; ее истинный лик, который она никогда не показывала. Лик души, который превратности жизни изменили до неузнаваемости.

Она несмело приблизила свое лицо к его, словно преодолевая доселе неведомую ей дорогу чувств.

В глазах ее стояли слезы. Настоящие, они ему не чудились.

— Хочешь немного любви, Лу?

— Хоть чуть-чуть.

— Тогда знай, что было мгновение, когда я тебя любила. Вот оно.

Она поцеловала его добровольно, без просьб и требований, и сладкий поцелуй ее отдавал горечью недостижимой любви. И он понял, сердцем понял, что она впервые поцеловала его по-настоящему.

— Больше мне ничего и не нужно, — удовлетворенно улыбнулся он. — Большего я и желать не могу.

Прижимая к себе ее руку, он на время погрузился в беспокойный сон, в лихорадочное забытье.

Когда он проснулся, день уже клонился к закату; небо окрасилось в светло-пепельный цвет. Она по-прежнему сидела на постели лицом к нему, не отнимая у него руки. Казалось, все это время она просидела неподвижно, не шевельнувшись, испытывая это новое для нее ощущение: боль непритворную — за другого человека; деля часы бодрствования с обреченным на смерть и со своими мыслями.

Он выпустил ее руку.

— Бонни, — изнеможенно вздохнул он, — приготовь-ка мне еще немного твоего напитка. Я готов его принять. Лучше будет… если ты сама…

Она невольно на мгновение вскинула голову. Посмотрела ему глаза в глаза. Потом снова опустила взгляд.

— Почему ты меня об этом просишь? Я же ничего не предлагала.

— Я страдаю, — просто объяснил он. — Я не могу больше терпеть. Если не по доброте, то из милосердия…

— Потом, — уклончиво ответила она. — И не надо так говорить.

На его лице выступили капельки пота. Дыхание со свистом вырывалось из ноздрей.

— Когда я не хотел пить, ты меня принудила… Теперь, когда я тебя умоляю, ты не хочешь… — На мгновение оторвав голову от подушек, он снова уронил ее. — Ну же, Бонни, я так больше не вынесу. Давай покончим с этим прямо сейчас, зачем дожидаться ночи? Избавь меня от этой ночи, Бонни! Она такая долгая… темная… одинокая…

Она медленно поднялась, рассеянно потирая озябшие пальцы. Потом еще медленнее направилась к двери. Открыв ее, она остановилась на пороге и обернулась к нему. Потом вышла.

Он услышал, как она спускается по лестнице. Дважды она останавливалась, словно силы ее иссякали, а затем, собравшись с духом, снова пускалась в путь.