Бросив последний взгляд на прошедший бог знает какие бои танк, Мэтью двинулся за бывшим взводным сержантом, размышляя о том, что отношение того к нему тоже явно изменилось к лучшему. Сперва Джексон новичков просто не замечал, потом игнорировал их совсем уж демонстративно. Но вот стоило Мэтью подтвердить делом, что он снайпер, то есть сначала просто начать ходить со своей винтовкой к корейцам, куда не ходил более ни один из них, а потом принести в роту документы на подтверждение двух убитых, – и все стало иначе.

Думать об этом было приятно, но получалось такое плохо. Каждый раз, когда Мэтью размышлял о том, что становится все больше похож на настоящего опытного солдата, перед его глазами вставал образ умирающего северокаролинца Закария Спринга с развороченной пулями поясницей.

Даже не умирающего, уже мертвого, но все еще теплого и даже пытающегося дышать. Зак был первым убитым, которого Мэтью видел в жизни, и это резко отличалось от просто умерших от старости или болезни, либо погибших по нелепой случайности людей – таких-то ему видать приходилось. Убитых им самим он вблизи не видал, да кроме того, они и не были людьми. Просто враги. Коммунисты, мечтающие завоевать всю Землю и начавшие с Кореи.

К тому моменту, когда Джексон и Спрюс бегом догнали уже строящийся перед флагштоком взвод, счастливо умудрившись остаться незамеченными треплющимся с кем-то лейтенантом, выяснилось, что занятия по противохимической подготовке решили совместить с какими-то другими. Вместе это должно было занять почти полдня, а значит, надежды на настоящий, человеческий обед в дополнение к завтраку вполне могли оправдаться.

Занятие (или лекцию) пришлось ждать в не слишком теплом, но все равно удивительно комфортном и отлично освещенном настоящим электричеством одноэтажном дощатом доме, построенном для нужд служб, обеспечивающих боевую деятельность полка. В дополнение к еще не начавшейся лекции, какой-то зачуханный очкастый солдат притащил целую кипу ярких красочных плакатов, которую выложил на единственный в помещении стол. Испуганно глядя на развалившихся на стульях фронтовиков, он, оглядываясь, ушел, но, не дожидаясь этого, несколько человек, включая самого Мэтью, подошли посмотреть. Любопытство победило желание насладиться тем редким моментом, когда комфорт уже есть, а способные испортить его офицеры еще не пришли.

В общем, они не прогадали. На верхнем же плакате из рыхлой стопки была изображена шикарная женщина в облегающем тело открытом и коротком красном платье, машущая рукой улыбающемуся лопоухому солдатику с вещмешком в руке, выходящему из пыльного автобуса. Солдат был маленький и блеклый, женщина – пышная и яркая, ее изображение занимало две трети плаката, низ которого был занят крупной надписью «С возвращением, Джонни!». Надпись, в принципе, можно было оторвать. Джексон не колебался ни секунды: быстро и аккуратно он сложил плакат вчетверо и засунул себе под куртку. Ни один солдат взвода не возразил – все перебирали оставшиеся плакаты. Ко всеобщему разочарованию, они оказались гораздо скучнее: захлебывающийся моряк на фоне тонущего сухогруза со словами «Кто-то разболтал!», вылетающими прямо из заливаемого водой рта, счастливые строительные рабочие, сколачивающие скелет дома и машущие обвешанному медалями армейскому лейтенантику, стоящему с чемоданчиком в руке, и так далее. Были скучные данные по минометам. Были опознавательные таблицы по «Твари», – советскому пикировщику, ни разу за последний год не появлявшемуся над позициями дивизии. В последнем была целая куча бесполезных цифр – 3,300 фунтов бомбовой нагрузки, потолок в 23,000 футов, боевой радиус в 400 морских миль.