|
«Какого черта?» – проорали в коридоре, где-то хлопнула дверь и застучали шаги. «Нет, объясни мне, ну какого черта?! Лейтенант! Эббот!» Потом снова последовали ругательства. У кого-то явно было плохое настроение. В дверь просунулось разъяренное лицо, мелькнули серебряные подполковничьи листики на петлицах, все дружно повскакивали с мест, и лицо исчезло. Мэтью, которого от произошедшей мелочи еще больше бросило в дрожь, мельком подумал, что это странно, но капитан не поднялся со стула и вообще не удостоил разъяренного подполковника даже инстинктивным жестом приветствия. Не вытянулся, принимая положенный в присутствии офицера полевого ранга вид, не сказал ему ни слова. Между капитаном и подполковником – почти пропасть, больше, чем между рядовым первого класса и сержантом того же первого класса, и такого не должно было быть – по крайней мере сам Мэтью ни разу с подобным не сталкивался с момента своего прибытия на призывной пункт в Вильмингтоне. Непонятно это…
– Вторая часть этой причины, девочки, – снова повторил ту же фразу химик, когда ругательства и шаги в коридоре затихли. – Это то, что в таком случае коммунисты вполне могут применить газы и сами. Отравляющие газы – это оружие бедных, а производство полусотни летальных доз, которых хватит на половину вашего задрипанного взвода, будет стоить меньше пары противогазов или одной винтовки. Поняли? – Сэр! – неожиданно для всех поднял руку Хорек. – Я не понял, сэр! – Да, сынок? Так же неожиданно для всех капитан, кажется, обрадовался. Возможно, ему польстило, что рядовой настолько буквально воспринимает каждое его слово, хотя сложно представить, как рядовой может польстить капитану. – Почему полусотни на половину взвода, когда нас всего двадцать пять человек? – А это потому, что химические соединения разлагаются быстро. Зарин, к примеру, запаха почти не имеет, а зоман не имеет его совсем – да и цвета тоже. Но те из вас, кто окажется достаточно догадливым и поймет, что происходит, а также будет достаточно быстро бежать, имеет шанс отделаться инвалидностью, парой лет в больнице с медсестрами и уходом, а также почетной пенсией и прочими дарами признательности благодарного народа. Но летальная доза – а это слово, кто не знает, означает «смертельная» – вещь достаточно условная. В воздухе она может присутствовать, но вам может повезти, и вы ее не получите. Ладно. Теперь вам, наверное, ясно, что слушать меня нужно внимательно, поэтому запоминайте основные понятия того, что делать и как выжить, когда коммунисты поймут, что терять им нечего. Итак… Дальнейшую пару часов рядовой Спрюс запомнил с трудом. Он находился в каком-то оглушении, не понимая, что происходит и зачем им это все говорят. У них не было тетрадей или блокнотов, чтобы попытаться хотя бы записать сказанное, да и авторучек или карандашей было тоже всего три или четыре штуки на весь взвод. У самого Мэтью карандаш был, но многие считали, что если не надо писать письмо, то он ни к чему. В памяти отложились разве что отдельные куски из произносимого капитаном непрекращающегося монолога – иногда достаточно большие, иногда маленькие, на две-три фразы. – Импровизированный противоипритный костюм сделать сравнительно просто: мелко строгаешь ножом несколько кусков дешевого мыла в растительное масло, перемешиваешь и пропитываешь этой дрянью самую плотную и непродуваемую куртку или робу, какая найдется. Такая может держать иприт минут двадцать, если повезет… Когда течет снаряженная ипритом авиационная пятисотфунтовая бомба, ее скатывают в траншею и выжигают керосином. Сто двадцать пять галлонов керосина на пятисотфунтовую бомбу – и это при том, что иприта в ней вовсе не пятьсот фунтов по весу, а втрое меньше… Ни один из произносимых капитаном терминов Мэтью не запомнил. У него создалось такое впечатление, что и говорил капитан вовсе не с ними. |
