В то же время всего на 100–120 километров южнее американцы летали практически в свое удовольствие и делали, что хотели, – здесь такое бывает. А чего может хотеть летчик американского самолета над территорией Корейской Народно-Демократической Республики в 1953 году? Разумеется, он может хотеть убить еще несколько корейцев – без различия, пусть это солдаты в форме, со знаками различия и каким-никаким оружием, либо же просто крестьяне. И в том, и в другом случае, по мнению американцев, это успешно приближает день, когда правительство Ким Ир Сена падет. Как предполагается, либо в результате военного поражения, либо свергнутое собственным народом, уставшим от лишений и жертв в братоубийственной войне.

То, что ни Советский Союз, ни Китайская Народная Республика, все явственнее превращающаяся в государство «первой лиги» Дальневосточного региона и вообще всей Азии, этого не позволят, отметало первый вариант развития событий. А то, что корейский народ не пойдет на предательство национальных интересов ради сиюминутного прекращения состояния войны, – отметало второй. Но в обоих случаях, чтобы это понимать с такой же ясностью, с какой понимал он, нужно было быть именно либо русским, либо китайцем. Причем не просто русским или китайцем, а именно человеком, воюющим здесь, в Корее, среди корейцев.

К сожалению, похоже на то, что все это было вчера. И позавчера. И дальше – считая от того дня, когда «товарищу Ли Си Цыну» стало совершенно ясно, что эту войну американцы, со всеми своими европейскими и азиатскими прихлебателями, выиграть не смогут. Проиграть – тоже: единственный шанс, который был у Пэн Дэ-хуая, тот уже использовал, и больше ему смять вражеский фронт не удастся, как ни пополняй войска техникой и пехотой. Получался вроде бы четкий и устраивающий сразу несколько сторон пат, но похоже, что теперь в невероятную по своей сложности шахматную партию, ведущуюся на доске Корейского полуострова и всего пространства от Свердловска до Мидуэя, добавляются сразу несколько новых параметров. Не фигур, не пешек – эта война переваривала новые типы самолетов, танков, стрелкового оружия и боеприпасов, не слишком это замечая. Дело было в другом.

Выдав особенно тоскливый перелив негромкого воя, Олег напил себе еще порцию граммов на сто и выпил – равнодушно, не зажмурившись, как воду. Перелететь на другой аэродром, чуть южнее? Рискуя повторить то, что случилось на Синыйджу? Майор передал такое предложение в дивизию три дня назад, и ко вчерашнему дню оно добралось до Москвы. В норме, как это бывало уже десятки раз, штаб ВВС в Москве должен был молчать неделю, а потом ответить отказом или просто сослаться на свой же приказ от такого-то числа, категорически запрещающий советским истребителям вступать в бой южнее соответствующей линии, пересекать береговую черту и что-то там еще.

Но сегодня Москва лаконично ответила корпусу – и то, как она ответила, лично для него было неожиданным и страшноватым. Страшноватеньким. Не-е-рвненьким таким… Олег выдвинул нижнюю челюсть вперед и изобразил, как воет волк в феврале, выманивая из села глупую собаку, которую забыл привязать нерадивый, пьяный или тоже просто глупый хозяин. Сначала было две потери подряд, а потом погода, не давшая полку отомстить за товарищей сразу же, пока летчикам плевать на риск и хочется только боя и вражеской крови – как на Руси сроду положено поступать в среде профессиональных воинов. А теперь это.

Трудно сложившийся бой 21 февраля он вспоминал каждый день и едва ли не каждый час. Даже просто само возвращение «домой», от района боя к Аньдуну, было довольно сложным, но прошло оно без единой неприятности.