– Сергей, – позвал генерал уже нормальным голосом. – Зайди.

Когда дверь закрылась, они встретились глазами.

– Тоскуешь? – поинтересовался Разуваев.

Адъютант ничего не ответил, только вздохнул – едва заметно. Не знай генерал, что он так сделает, – и не увидел бы.

– А напрасно. Судя по всему, становится веселее. Главное – это чтобы не слишком весело. Машина ждет?

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант, ждет.

Машина, много лет назад привезенная из Союза на железнодорожной платформе, до улыбки знакомая еще с фронтовых лет «M1», ждала приказов посла и главвоенсоветника не просто с утра до вечера, а круглые сутки. Случалось, что эти самые круглые сутки генерал-лейтенанту приходилось проводить на ее заднем сиденье, мотаясь между разделенными сотней километров разбитых грунтовых дорог штабами. Шофер и адъютант снова и снова менялись местами, фары «эмки», до половины заклеенные сверху черной бумагой от оберток фотопластинок, выхватывали из темноты очередной шлагбаум с замерзшим часовым в куцем ватничке – а потом шли очередные часы работы с командирами корейских подразделений: генералами, старшими полковниками, полковниками…

Сейчас, когда в Пхеньяне начинали происходить интересные события и когда в любую минуту делу могло понадобиться, чтобы он к ним подключился, генерал Разуваев не собирался уезжать далеко от посольского квартала. Но нужный ему человек находился недалеко, полтора или два часа езды в одну сторону, и на это можно было пойти – для того же дела.

– Едем в Намьянг, – приказал он капитану. – Сколько сейчас, семь? К полуночи вернемся. Обеспечь связь, предупреди пункт назначения, обеспечь охрану по полной форме. Все, как обычно, в общем, только быстрее.

Проведя всегда выделяемый на подготовку охраны десяток минут в разговоре со штабом 32-й ИАД по спецсвязи, генерал-лейтенант открыл собственный сейф, стоящий в углу кабинета на коротких, оформленных под лапы грифонов ножках. Сейф был еще девятнадцатого века, большой, английский, оставшийся от какой-то респектабельной торговой компании, размещавшейся в этом здании до японской оккупации. Бережливые японцы утилизировали полезный предмет, и когда их армия капитулировала, он почти напрямую достался первому советскому военному коменданту Пхеньяна, а после образования в 1948 году КНДР – и послу.

Заперев часть бумаг в сейф, генерал вынул с нижней полки маленький немецкий «Вальтер» и запасную обойму к нему, небрежно рассовав все по карманам. Забрав со стола оставшиеся бумаги и сунув (просто чтобы не слишком бросалась в глаза) коробочку из-под незапотевающих противогазных пленок под крышку изображающего китайскую пагоду бронзового чернильного прибора, известного тем, что им пользовались при принятии японской капитуляции, он покинул кабинет. Проследив, чтобы вернувшийся со двора капитан обошелся с бумагами так, как они того заслуживают, Разуваев кивнул стоящему «руки по швам» дежурному и вышел на улицу.

«Эмка» стояла у подъезда – если так можно было назвать главный выход из мелковатого для такого количества посольских и военных служб здания. Пространство до самой ограды было обсажено прозрачными сейчас кустами, на которых летом изобильно росли бесполезные в питании, но хорошо помогающие от жажды сизовато-красные ягоды. Прямо перед выездом с территории посольства, уткнувшись тупорылой мордой в закрытые ворота, стоял мощный крытый «ЗИС» с полувзводом «внешней» охраны. Двигатель его уже работал, выбрасывая в наступившие сумерки медленно расплывающиеся клубы пара и копоти. Еще один, меньшей грузоподъемности, автомобиль стоял вплотную за его машиной, – в нем, помимо нескольких охранников, главвоенсоветника сопровождали переводчики. За воротами стояла машина с корейскими военными, один из которых махал то ли капитану, то ли самому генералу рукой: «Мы готовы, можно ехать».