Закутавшись в поданную служителем простыню, Крон приблизился к столику.

— Приятного омовения, — произнес он и в знак приветствия наклонил голову.

— И вам того же, Гелюций, — оборвав разговор с Соларом, ответил Кикена.

Кальтар что-то промычал набитым ртом, Тагула даже не пошевелился, а Солар одарил Крона такой же приторно-сладкой, как и его голос, улыбкой.

— Присаживайтесь, — предложил Кикена. — У нас тут завязался небольшой диспут о поэзии, и вы очень кстати.

— Почту за честь, — Крон сел сбоку от Солара.

— Ах, да! — внезапно воскликнул Кикена. — Совсем из головы вылетело. Память, память…

Он подозвал служителя. Тот, без слов поняв его желание, разлил по кубкам вино.

— Я поздравляю вас с титулом благодетеля империи, — напыщенно произнёс Кикена, подняв кубок. — И как консул приношу извинения, что вам ещё в Сенате не были оказаны долженствующие почести. Всё получилось несколько неожиданно…

— Для меня самого это оказалось неожиданностью, — улыбнулся Крон. Как это:

Без тени смущения Крон произвольно заменил у Петрония Фортуну на Потулу и фалерн на картрет.

— Это не картретское, а иларнское, — буркнул с набитым ртом Кальтар и снова осушил полный кубок.

— Пусть будет иларн, — невозмутимо сказал Крон.

— Чьи это стихи? — настороженно спросил Кикена. Его большие, тёмные, чуть навыкате глаза неотрывно смотрели на Крона.

— Некоего Петрония, — придав лицу безразличное выражение, ответил Крон. — Откуда-то из провинции. Городка точно не помню: то ли Ром, то ли Рим…

На миг холёное, гладко выбритое лицо Кикены исказила гримаса жгучей зависти.

«Просто Нерон какой-то», — подумал Крон. Его поражало в Кикене вульгарно выраженное, ничем не прикрытое стремление первенствовать во всём — начиная с издания законов и скрижалей и заканчивая соревнованиями в атлетизме и стихосложении. Слава богу, что консул не обладал властью Нерона…

— Вот и ещё одно подтверждение моих слов, консул, — сладким елеем расплылся Солар. — Только через влияние богов жизнь человеческая получает высшее звучание в стихосложении.

— Что? — Кикена непонимающе посмотрел на Солара.

— Чепуха! — отмахнулся он, прокашлялся и, наконец, оправился. — А как вы отнесётесь к такому?

И он стал декламировать:

«Где-то я уже слышал нечто подобное, — подумал Крон. — Или читал…»

Он напряг память, и догадка обожгла его: «Это же Ксенофан! Правда, в другом оформлении, в патском, так сказать, но смысл тот же».

Нарочито медленным движением, чтобы скрыть волнение, он протянул руку за кубком и чуть не опрокинул его. Сбоку стола рядом с кубком прилепился большой дрожащий слизень.

— Ну и как? — ехидно прищурившись, спросил Кикена.

Солар, по-прежнему источая мёд всеми своими порами, только развёл руками.

Крон отхлебнул из кубка и поверх него исподтишка глянул на консула.

«Неужели и консул?.. — в смятении подумал он. — Ай да конспирация у нас в Комитете!»

— Ваши? — осторожно спросил он Кикену.

Лицо консула дрогнуло и помрачнело.

— К сожалению, — сказал он, — в последнее время хорошие стихи идут к нам только из провинций. Это стихи Домиция Эраты.