— Извините, Андрей, — прервал Прошина Бештлиц, — но вы, кажется, чересчур отклонились от темы заседания.

— Напротив, — возразил Прошин. — Я как раз перехожу к ситуации в Пате. Рассмотрим её в свете вышесказанного. Можно ли считать восстание рабов классовым выступлением? Безусловно. Является ли оно революционной борьбой? К сожалению, нет. Психология раба в армии восставших ничем не отличается от психологии его господина. В случае победы раб видит себя таким же рабовладельцем, каким был его хозяин.

— Так мы дойдём до абсурда! — не выдержал Червински. — Сейчас вы договоритесь до того, что восстания рабов вообще социально вредны!

— Не договорюсь, — усмехнулся Прошин. — Любое восстание, любое выступление угнетённых масс прогрессивно по своей сути. Вопрос только в том, до каких пределов. В настоящий момент политическое и социальное значение восстания рабов в Пате достигло своей вершины. До сих пор армия восставших несла знамя свободы и служила примером справедливой борьбы. Но вот перед ней, в силу сложившихся обстоятельств, предстала возможность ударить в сердце империи и, возможно, разрушить её. Будь империя старой, дряхлой, с прогнившей системой управления, её падение было бы исторически обусловлено. Но является ли империя именно таковой? Изжила ли она себя? Ни в коем случае. Империя сильна, в её подчинении находится немало государств, влияние её культуры сказывается далеко за пределами империи. Её культура на данном этапе является наиболее прогрессивной. Ну, а кто же они, эти восставшие рабы, и что они принесут в Пат в случае захвата власти? В основной массе — варвары, захваченные в плен, с уже описанной мной психологией и с гораздо более низкой культурой. До сих пор они олицетворяли собой стремление к свободе. Но вот им предоставляется исключительная возможность захватить Пат. И армия восставших превращается в армию простых грабителей… Поэтому сложившуюся ситуацию можно назвать кризисной не только для Пата, но и для всей патской культуры. Даже если в случае захвата восставшими рабами Пата империя устоит, это потрясение не пройдёт для неё бесследно. Политическое значение этого события скажется на жизни всех провинций и областей. Многие подчинённые империи государства попытаются выйти из-под её зависимости, и тем самым будет создан прецедент для многочисленных и продолжительных войн. Развитие империи в лучшем случае затормозится, если не будет отброшено назад на сотни лет, а наша многолетняя работа по ускорению развития общества пойдёт прахом.

— Что же в таком случае предлагает институт? — спросил Штамм.

— Боюсь, что ситуация вышла из-под нашего контроля. Ранее мы предлагали через орден братьев свободы уговорить восставших отойти за паралузское Лесогорье и на землях Мегалии организовать именно то общество, которое проповедуют братья. Коммуникатору Баглаку вначале вроде бы удалось это предприятие, но затем в армии произошёл раскол, и в Мегалию ушли только древорубы.

— А что вы предлагаете сейчас?

Прошин развёл руками.

— Кроме продолжения агитации по уходу в Мегалию, мы не видим других путей…

— Это не предложение, — отрезал Бештлиц. — Те, кто хотел уйти, уже ушли с древорубами.

— А, зная Атрана, — поддержал его Крон, — я могу сказать, что он не повернёт. Да и времени на агитацию практически не осталось. Боюсь, что Бортнику ничего не удастся сделать.

Штамм с Бештлицем недоумённо переглянулись.

— Бортник убит, — сказал Бештлиц. — Да и при чём…

Он глянул в лицо Крона и, не закончив, замолчал.