— Он не скажет мне грубости, — мягко возразила Кэтрин.

— Все же передай ему мои слова.

Кэтрин посмотрела на отца, и ее кроткие глаза наполнились слезами.

— Значит, мне надо увидеться с ним, — несмело проговорила она.

— Как тебе заблагорассудится!

И, подойдя к двери, доктор распахнул ее перед дочерью. Жест этот привел девушку в трепет — отец указывал ей на дверь!

Помедлив, она добавила:

— Всего только раз, один раз.

— Как тебе заблагорассудится, — повторил он, по-прежнему придерживая дверь. — Мое мнение тебе известно. Встречаясь с ним, ты выказываешь свою неблагодарность и жестокость по отношению к отцу и причиняешь ему величайшее огорчение.

Этого бедняжка не вынесла — она залилась слезами и с жалобным возгласом кинулась к своему непреклонному родителю. Она умоляюще протянула к нему руки, но он не принял ее мольбы: вместо того чтобы дать дочери выплакаться у него на груди, он сурово взял ее за локоть, вывел за порог и осторожно, но решительно закрыл дверь. Затем он прислушался. Было тихо, и он знал, что Кэтрин стоит за дверью. Как я уже сказал, ему было жаль ее, но он был так уверен в своей правоте! Наконец он услышал, что она пошла прочь; потом шаги ее легонько заскрипели на лестнице.

Держа руки в карманах, доктор прошелся по кабинету; глаза его блестели — возможно, от гнева, но отчасти также и от удовольствия. "Клянусь небом, она не отступится, — сказал он себе, — не отступится!" То, что Кэтрин "не отступится", казалось ему почти комичным и обещало небезынтересные события. Доктор решил непременно «досмотреть», как он про себя выразился, эту комедию до конца.

19

По причинам, связанным с этим решением, доктор на следующее утро предпринял попытку поговорить со своей сестрой. Он пригласил ее в кабинет и, когда миссис Пенимен пришла туда, выразил надежду, что она будет соблюдать приличия — хотя бы самые азы — и не станет потворствовать племяннице.

— Не понимаю, что ты называешь азами, — сказала миссис Пенимен. — Можно подумать, что ты советуешь мне выучить азбуку.

— Азбуку здравого смысла тебе, очевидно, никогда уже не выучить, позволил себе заметить доктор.

— Ты пригласил меня сюда для оскорблений? — поинтересовалась миссис Пенимен.

— Вовсе нет. Я пригласил тебя, чтобы дать тебе совет. Ты потворствуешь этому молодому человеку, Таунзенду, и это твое личное дело. Твои чувства, твои фантазии, твои симпатии и заблуждения меня не касаются. Я прошу тебя лишь об одном — держи все это при себе. Я изложил Кэтрин свою точку зрения; Кэтрин меня отлично поняла. Всякое поощрение его ухаживаний я буду отныне рассматривать как намеренное непослушание, а твое пособничество Кэтрин в этом деле — как, прости за выражение, прямое предательство. Тебе известно, что предательство считается тяжким преступлением; подумай же о наказании.

Миссис Пенимен распрямила стан, широко раскрыла глаза — она иногда пользовалась этим приемом — и заявила:

— Ты говоришь как какой-нибудь державный властитель!

— Я говорю как отец своей дочери.

— Но не как брат своей сестры! — воскликнула Лавиния.

— Дорогая Лавиния, — сказал доктор, — я подчас действительно сомневаюсь в нашем родстве — мы так не похожи друг на друга. Однако, несмотря на несхожесть характеров, мы в состоянии понять друг друга в критическую минуту, и сейчас это главное. Прекрати свои игры вокруг мистера Таунзенда — большего я от тебя не требую. Полагаю, что последние три недели ты переписывалась с ним; возможно, даже встречалась.