— Вы такой благородный… такой смелый! — сказала она и замерла, остановившись на почтительном расстоянии.

— Какой мне от этого прок, раз вы такая робкая?

— По-моему, в действительности я… я не робкая, — сказала Кэтрин.

— Не понимаю, что значит "в действительности". В действительности из-за вашей робости мы оба будем несчастны.

— У меня хватит сил на то, чтобы ждать, ждать долго-долго.

— А если, прождав долго-долго, мы обнаружим, что ваш батюшка ненавидит меня пуще прежнего?

— Нет-нет, этого не будет, этого не может быть!

— Вы думаете, его растрогает моя верность? Но если его так легко растрогать, отчего же вы его боитесь?

Вопрос был задан ловко, и Кэтрин задумалась.

— Я постараюсь не бояться, — сказала она, смиренно стоя перед ним и словно показывая, какой послушной и исполнительной женой она обещает стать. Это обещание не ускользнуло от внимания Мориса, и он снова принялся уверять Кэтрин в своей пылкой любви. Не что иное, как вышеупомянутое чувство и заставило его сказать ей наконец, что миссис Пенимен посоветовала им немедленно обвенчаться, не думая о последствиях.

— Да, тетушке это было бы по душе, — простосердечно и в то же время весьма проницательно заметила Кэтрин. И уже совсем простосердечно, без малейшей примеси сарказма, она почти тотчас перешла к поручению доктора насчет того, что надо передать Морису. Кэтрин все время помнила о поручении отца, и оно обременяло ее, но, даже будь оно вдесятеро мучительнее, девушка все равно добросовестно исполнила бы его.

— Он велел мне в точности… в точности передать вам от него, что, если я выйду замуж без его согласия, он не оставит мне ни цента из своего состояния. Он настаивал, чтобы я непременно вам это сказала; он, кажется, думает, что… думает… что…

Морис покраснел, как покраснел бы на его месте любой благородный человек, которого заподозрили в низости.

— Что он думает?

— Что для вас это что-то меняет.

— Разумеется, меняет — и очень многое. Лишает нас многих тысяч долларов — существенная перемена! Но это не меняет моей любви к вам.

— Нам и не нужно его состояние, — сказала Кэтрин. — Вы же знаете, что у меня своих денег предостаточно.

— Да, дорогая моя, я знаю, у вас есть какой-то капитал. И уж его-то он не посмеет тронуть!

— Он и не захочет, — сказала Кэтрин. — Это мне мать оставила.

Морис помолчал.

— Значит, у него даже сомнений не было? — спросил он наконец. — Он думал, что, услышав его слова, я выйду из себя и сброшу маску?

— Не знаю, что он думал, — устало сказала Кэтрин.

— Передайте ему, пожалуйста, что для меня его угроза — пустой звук, — и Морис звучно щелкнул пальцами.

— Нет, боюсь, что этого я не осмелюсь ему передать.

— Иногда вы меня, знаете ли, разочаровываете, — сказал Морис.

— Да, наверное. Во мне все разочаровались — и отец, и тетя.

— Ну, со мной дело совсем другое — я ведь люблю вас больше, чем они.

— Конечно, Морис, — сказала Кэтрин, чувствуя, что эта сладостная истина (которая никого, в конце концов, не обижала) всецело завладела ее воображением — кое-какое воображение у Кэтрин все-таки имелось.

— Вы уверены, что он не отступится? Я хочу сказать — никогда не отступится от своего решения лишить вас наследства? И даже ваши добродетели, ваше долготерпение не поколеблют его жестокости?

— То-то и беда, что в его глазах наш брак зачеркнет все мои добродетели.