— Извольте напомнить мне, лейтенант, во время нашей поездки о докладной записке этого господина. — И, обращаясь к Пятову, прибавил: — Я скоро еду за границу и постараюсь на заводе, где заказана броня для русского флота, проверить ваши выводы.

— Так ведь иностранцы, ваше высочество…

— Прощайте, милостивый государь, — сухо оборвал Пятова великий князь. — Я пекусь об интересах России больше вас и знаю, что делаю, — уже совсем холодно закончил он.

Пятову ничего не оставалось, как откланяться. В приемной он подождал Сокольского и передал ему свой разговор с генерал-адмиралом.

— Не волнуйтесь, господин Пятов, — убежденно сказал ему молодой офицер, — я завтра же сам отвезу вашу записку в морской комитет, а то обычным путем она туда доберется лишь через две недели. Так что вы можете уже послезавтра явиться к вице-адмиралу Матюшкину. Это хороший человек, только… Ну, да вы сами увидите. Сейчас я вам найду какую-нибудь оказию в Петербург.

— Неужели генерал-адмирал расскажет за границей о моем изобретении? — с беспокойством рассуждал Пятов, когда они спускались по лестнице.

— А это очень опасно? — спросил Сокольский и затем с молодым задором добавил, — впрочем, я ведь буду при нем, а это что-нибудь да значит…

«Положим, самое главное — это то, что великий князь ничего не понял в проекте, — подумал Пятов. — В худшем случае он сможет рассказать о его принципе».

Глубокой ночью возвратился Пятов к себе домой. Он очень устал от ходьбы и пережитых за день тревог, но настроение было бодрое. «И генерал-адмирала повидал и друга себе приобрел,— думал он, засыпая. — Но все-таки, что же за человек вице-адмирал Матюшкин?»

Морской ученый комитет помещался в здании адмиралтейства. Окна выходили на Неву, и вице-адмирал Матюшкин любил из своего кабинета следить за многочисленными барками и суденышками, сновавшими по реке. Темные воды Невы напоминали ему о синих океанских просторах, а пыхтящие, закопченные пароходики — о белокрылых бригах, на которых он когда-то плавал.

Кроме флота, который он любил горячо, самозабвенно, вице-адмирала Матюшкина ничто уже не связывало с жизнью. Одиноко прожил он свой век и теперь, когда мог бы уже ласкать внуков, все так же занимал вдвоем со старым слугой, отставным матросом, номер в гостинице на набережной Мойки. Из друзей мало кто остался в живых. И Матюшкин, когда-то такой беспокойный, резкий, придирчивый, не выносивший светской жизни и ни перед кем никогда не склонявший головы, все чаще чувствовал приступы острой, безотчетной тоски.

Он уже давно не плавал и прочно бросил якорь в многочисленных комиссиях, присутствиях и комитетах морского ведомства. Сначала он пытался объяснить свое состояние этими изматывающими, но не дававшими ему радости обязанностями и оторванностью от флота. Но проходило время, и Матюшкин с изумлением замечал в себе новое, раньше совершенно незнакомое ему чувство. Эту перемену в нем начинали замечать и сослуживцы. Куда делся его грозный, уверенный тон, его энергия, горячая заинтересованность в делах и жизни флота? Почему все чаще чувствовалась в нем такая несвойственная ему вялость? Первым, кто понял эту перемену, был сам Федор Федорович Матюшкин. Под вялостью и безразличием он угадал иное, раньше действительно незнакомое ему чувство — растерянность.

Медленно, но верно уходил в прошлое парусный деревянный флот со своими традициями и нравами, законами и правилами. На смену старому шел новый флот. Все самое дорогое было связано у Матюшкина с прошлым, и всем своим существам он тянулся к нему. Однако он понимал, что новый флот таит в себе гораздо большие возможности, и поэтому заставлял себя внимательно вникать в чуждые ему и не всегда понятные законы, которым этот новый флот подчинялся, и добросовестно помогать его росту и совершенствованию.