Тут Кейт вдруг выкрикивает:

– А ну, катись отсюда на хрен!

Я гляжу на нее во все глаза. Глен бы ни за что не допустил, чтобы в его доме, да еще и женщина, произносила подобные слова!

Взглянув на меня, Кейт тихо роняет «извините» и подносит палец к губам. А телевизионщик и в самом деле катится куда сказали.

– А что, действует! – оценивающе киваю я.

– Вы меня простите, но это единственный язык, который они понимают, – говорит Кейт и разливается смехом. Смех у нее приятный и как будто искренний, к тому же в последнее время я не часто слышала возле себя чей-то смех. – Ну а теперь давайте-ка решим насчет отеля, пока сюда еще какой-нибудь хроникер не нагрянул.

Я молча киваю. Последний раз я жила в отеле, когда мы с Гленом ездили на выходные в Уитстабл – то есть несколько лет назад. В 2004‑м. На нашу пятнадцатилетнюю годовщину.

– Это целая веха, Джинни, – сказал тогда Глен. – За вооруженное ограбление и то обычно меньше дают.

И ему очень понравилась собственная шутка.

И хотя Уитстабл оказался всего в часе езды от нашего дома, остановились мы в прелестном местечке на морском побережье. Лакомились там восхитительным «фиш-энд-чипс», подолгу прогуливались вдоль каменистого берега. Я собирала для Глена плоские камешки, он запускал их по волнистой глади, и вместе мы считали, сколько они «напрыгают» кружков. От сильного ветра на мачтах множества собравшихся в гавани лодок аж звенели паруса, а моя прическа превращалась в бесформенное нечто – но мне кажется, тогда я чувствовала себя по-настоящему счастливой. Глен был совсем немногословен – ему хотелось лишь бродить задумчиво по берегу, и я радовалась, когда мне удавалось как-то привлечь его внимание.

Видите ли, Глен стал как-то понемногу удаляться из моей жизни. Вроде и рядом, и в то же время нет – если вы понимаете, о чем я. Компьютер сделался для него более любимой женой, нежели я. Причем, как потом выяснилось, во всех отношениях. У него имелось нечто вроде видеокамеры, и его могли видеть во время разговора, равно как и он мог видеть того, с кем говорит. А подсветка получалась там такая, что все на экране выглядели точно мертвецы. Ну вылитые зомби.

Что мне было делать! Я просто оставила мужа предаваться этому его увлечению. Этой странной причуде.

– Чем ты там занимаешься целыми вечерами? – удивлялась я.

В ответ он только пожимал плечами и отвечал:

– Разговариваю с друзьями. Не более того.

Однако он мог заниматься этим часами. Долгими часами!

Бывало, я просыпалась среди ночи – но Глена рядом со мной в кровати не было. Из гостевой комнаты доносилось его тихое бормотание, но я уже знала, что лучше мужа не беспокоить. Когда он сидел за компьютером, то мое общество сильно не приветствовал. Обычно, когда я приносила ему чашку кофе, то, прежде чем войти, должна была стучаться. Дескать, когда я захожу без стука, он подпрыгивает от неожиданности. Так что я всякий раз стучалась в дверь, а он, тут же отвернув от меня экран, забирал у меня из рук чашку.

– Спасибо, – говорил он.

– Чего там новенького у тебя в компьютере? – спрашивала я.

– Ничего, – отвечал он. – Все как всегда.

Вот и весь разговор.

Сама я никогда не пользовалась компьютером. Это было исключительно по его, Глена, «ведомству».

Но мне кажется, я еще тогда догадалась, что делается у него там что-то все же не то. Тогда-то я и стала именовать это «причудой». В смысле говорить ему это вслух и напрямик. Глену не нравилось, конечно, что я это так называю, – но что он, в самом деле, мог мне на это возразить? Совершенно безобидное словечко.