С таким подчеркнутым значеньем,

 с таким мерцанием в глазах,

 с таким высоким увлеченьем -

 то на порыве, то в слезах -

 о столь талантливых знакомцах

 (порой известных не вполне),

 о стольких звездах, стольких солнцах

 она рассказывала мне,

 как будто Пушкин был ей братом,

 и лично Лермонтов знаком,

 как будто выпила с Сократом

 и год жила со Спартаком.

 Как будто Дант дарил ей счастье,

 Шекспир сонеты посвящал

 и, умирающий от страсти,

 всю ночь Петрарка совращал.

 Мне рассказать она спешила,

 что впредь без загса и венца,

 но лишь великому решила

 себя доверить до конца

 блестящих дней своих. И грозно

 она взглянула мне в глаза…

 Плестись домой мне было поздно,

 и я с надменностью сказал,

 что не хвастун, а тоже антик,

 что инженер я и поэт, лентяй,

 нахал, болтун, романтик,

 и чтоб она гасила свет.

 Холодный ветер плакал скверно,

 метель мелодию плела,

 она поверила, наверно,

 и в рюмки водку разлила…

 Плясали тени, плыли блики,

 луну снаружи просочив…

 Так приобщился я к великим,

 попутно триппер получив.

Теперь еще немного про высокую любовь в ее земном (буквально) проявлении. Одна моя знакомая услышала случайно разговор двух молодых российских женщин. Было это, кажется, в кафе. Одна из них похвасталась подруге, что ее так пылко полюбил мужчина некий, что сейчас он собирается в подарок ей купить клочок земли, чтобы на нем построить дом и проживать совместно. И доверительно добавила счастливица:

– Он под Афинами собрался землю покупать. А именно в какой стране, я не скажу, чтобы не сглазить.

Тут я, естественно, припомнил замечательно печальные слова из некоего женского письма (на сохранившемся клочке неведомой газеты были эти грустные эпистолярные обрывки): «Как, спрашивается, отличить порядочного мужчину от прохвоста, когда у них у всех на уме одно и то же?»

А предыдущая история (тьфу-тьфу, чтобы и мне ту ситуацию не сглазить) не с клочка бумаги списана, а с некоего примечательного диска. Незнакомая мне женщина, исполненная редкого доброжелательства и зная, что мы скоро встретимся на юбилее общего приятеля, заранее на диске записала несколько отменных баек. Хорошо хоть в книге я могу ей выразить свою душевную признательность. Потому что, получая диск, я что-то маловыразительное бормотнул, мне никогда еще не делали таких подарков. Вот самая первая история оттуда.

В полупустой трамвай, по Питеру катившийся, вошла женщина с мальчонкой лет пяти-шести, по росту судя. Непропорционально огромная голова мальчика была наглухо обмотана платком, даже лица не было видно. Очевидно, даун, бедолага, мельком подумала рассказчица. Они уселись где-то позади. И вдруг на весь трамвай раздался звонкий, бодрый и вполне здоровый голос мальчика.

– Мама, я царь? – спросил он.

– Сволочь ты, а не царь! – гневно ответила мать.

Тут из пассажиров кто-то возмутился: что вы, дескать, так безжалостно и грубо обращаетесь с ребенком? Женщина ответила печально:

– Он себе на голову надел хрустальную вазу, едем ее пилить.

А кстати, когда я эту историю на пьянке рассказал, то наш приятель общий, врач-хирург, с энтузиазмом вспомнил полностью аналогичный случай в Вологде. Оттуда он привез такой незаурядный медицинский и житейский опыт, что для всего на свете у него теперь имеется созвучная история. К ним однажды привезли на «Скорой помощи» больного, у которого на карточке была загадочная запись состояния: «Голова в постороннем предмете».