А. Еще был как-то царь Мидас…

 B. Ну, тот был чистый пидорас!

 А. А Бонапарт?!

 B. Хоть ростом мал -

 ложась, он сабли не снимал.

 А. А древний грек -

 слепой Гомер…

 B. Так он как раз на мне помер!

 А. А короли! Филипп, Луи…

 B. Совсем ничтожные хуй.

 А. Маркс, Энгельс – помнишь их, подруга?

 B. Ну, эти два ебли друг друга.

 А. У нас и Ленин побывал…

 B. Меня он Надей называл.

 А. А посмотри на век назад -

 к нам заходил маркиз де Сад!

 B. О нем я помнить не хочу,

 пришлось потом идти к врачу.

 А. Писатель Горький был прелестник…

 B. Ебясь, орал, как буревестник.

 А. И Евтушенко нас любил…

 B. Он сам изрядной блядью был.

 А. А Троцкий?!

 В. Снял презерватив

 и убежал, не заплатив.

 А. А помнишь – был еще один

 весьма некрупный господин?

 B. Француз по тонкости манер…

 А. А вынимал – еврейский хер!

 B. Был у него такой обрез…

 А. Его макал он в майонез.

 В. Здесь темновато, нет огня,

 не растревоживай меня.

 Мне с ним постель казалась раем…

 А. Да, это был Ильин Эфраим!

 B. Теперь уже мы с ним не ляжем…

 А. Давай, подруга, вместе скажем.

Говорят хором:

Мы сегодня выбираем -

 добровольно и всерьез -

 лишь тебя, Ильин Эфраим,

 воплощеньем наших грез.

 Мы с тобой – как две медали

 в честь ночной любовной тьмы,

 мы тебе бы снова дали,

 только старенькие мы.

С воодушевлением, обращаясь ко всем:

Это здесь с душой открытой

 выступали для приятства -

 мы, Венера с Афродитой,

 покровительницы блядства.

А заканчивая эту краткую главу, я не могу не выразить надежду, что еще немало будет в жизни юбилеев, годовщин и дней рождения. Пишите панегирики друзьям! Ведь если мы не будем восхвалять друг друга, то никто это не сделает за нас.

 Сезон облетевшей листвы

Когда я наконец закончу эту книжку – сяду за любовные романы. Я уже начало сочинил для первого из них: «Аглая вошла в комнату, и через пять минут ее прельстительные кудри разметались по батистовой подушке».

Правда же, красиво? Хоть и слабже, несомненно, чем какой-то автор написал о том же самом: там герой в порыве страсти – «целовал губами щеки на ее лице». Но я и до такого постепенно дорасту. Вот именно поэтому ничуть не удручаюсь я и не тоскую от моей наставшей старости. Поскольку, как известно всем и каждому, у старости есть две главнейшие печали: отсутствие занятия, которому хотелось бы отдать себя на все оставшееся время, и томительное ощущение своей ненужности для человечества.

А я – закоренелый и отпетый графоман. И у меня до самой смерти есть посильное занятие. Малопристойное, но есть. А это очень важно: я прочел во множестве трактатов о закате, сумерках и тьме, что главное – иметь хотя бы плевое, но все-таки какое-никакое дело. По той причине, что досуг, о коем все мы так мечтаем всю сознательную жизнь, становится невыносим, обременителен и надоедлив, как только мы его обретаем. Ну, чуть позже, а не сразу, но становится. А это, кстати, и по выходным заметно, и по праздникам любым, а в отпуске – особенно. К концу (а то и в середине) этих кратких дней отдохновения спастись возможно только алкоголем, так тоскливо на душе и тянет на обрыдлую работу.