Время от времени я замечала, как они переглядываются. Ясно, что они понимали, как я несчастна, и уже почти созрели, чтобы спросить, что случилось.

С одной стороны, мне хотелось им все рассказать: выложить разом всю историю, а потом выплакаться в их объятиях. А если это проявление моей незрелости, то и наплевать. Меня волновало другое — если я расскажу им правду, им придется сообщить обо всем миссис Бетани, а я не верила, что миссис Бетани не прицепится потом к Лукасу и не испортит ему жизнь.

Так что ради Лукаса я молчала.

Может, так оно и тянулось бы все каникулы, если бы не следующий снегопад за два дня до Рождества. Этот оказался обильнее предыдущего, он укутал землю тишиной, мягкостью и голубовато-белым блеском. Я всегда любила снег, и один его вид, сверкающий и безупречный, вырвал меня из депрессии. Я надела джинсы, ботинки и самый теплый зеленый свитер из толстой пряжи. Надежно приколов брошь к отвороту серой куртки, я сбежала вниз по лестнице и вышла на улицу, не сомневаясь, что промерзну насквозь. Оно того стоило — зато я первой оставлю следы во дворе школы и в лесу. Но за дверью поняла, что такая мысль пришла в голову не только мне.

Балтазар улыбнулся мне над теплым красным шарфом.

— Я сотни лет провел в Новой Англии, но до сих прихожу в волнение при виде снега.

— Я знаю, что ты чувствуешь. — Наши отношения по-прежнему оставались натянутыми, но из вежливости я предложила: — Пойдем вместе.

— Да. Пойдем.

Сначала мы в основном молчали, но молчание не казалось мне тягостным. Снег и розовато-золотой свет зари словно требовали тишины, и нам обоим не хотелось слышать что-нибудь более громкое, чем хруст снега под ногами. Мы пересекли школьную территорию и углубились в лес — тем же путем, что шли в ночь Осеннего бала. Я глубоко вдыхала и выдыхала, и легкий сероватый парок клубился в зимнем воздухе.

У Балтазара в уголках глаз появились морщинки, словно он чему-то радовался. Я подумала обо всех тех столетиях, которые он уже прожил, и о том, что он так и не нашел себе пару.

— Можно задать тебе личный вопрос?

Он моргнул, удивившись, но, похоже, не обиделся.

— Конечно.

— Когда ты умер?

Вместо того чтобы ответить мне сразу же, Балтазар молча сделал еще несколько шагов, вглядываясь в горизонт, и я подумала, что он пытается вспомнить, какой была его жизнь раньше.

— В тысяча шестьсот девяносто первом.

— В Новой Англии? — уточнила я, вспомнив его слова.

— Да. Собственно, недалеко отсюда. В том же городке, где вырос. Я уезжал из него всего несколько раз. — Взгляд Балтазара сделался отстраненным. — Один раз в Бостон.

— Если это тебя расстраивает...

— Нет, все нормально. Я очень давно не говорил о своем доме.

Голодная ворона взгромоздилась на ветку куста остролиста, черная, блестящая, и начала клевать ягоды. Балтазар внимательно наблюдал за птицей, возможно, чтобы не смотреть мне в глаза. Что бы он ни собирался рассказать, было понятно, что это будет для него сложно.

— Мои родители осели здесь давно. Они прибыли не на «Мэйфлауэре», но не намного позже. Сестра Черити[3] родилась во время путешествия и увидела землю, когда ей исполнился месяц. Говорили, что это и сделало ее непостоянной — то, что она не была корнями привязана к земле. — Он вздохнул.

— Черити. Ведь это пуританское имя, да? — Кажется, однажды я встречала его в книге, но не могла себе представить Балтазара, одетого как пилигрим во время карнавала на День благодарения.

— Старики сказали бы, что мы относились к набожным людям. Нас допустили к членству в церкви только из-за.