Но ни боль, ни диагноз не помешали нам поговорить в тот вечер. Мы говорили о книгах. «Красный смех» и «Степной волк». Твои любимые книги; мои любимые книги. Названия книг стали для нас паролем. Названия книг были паролем в России, которую я покинул. Названия книг остались паролем в России, которую ты покинула.

Шестнадцать лет я не был в России. Шестнадцать лет – это даже не четверть века.

Интернет, газеты, телевизионные передачи – бессмысленный поток информации. Кто в огромной стране будет искать информацию в «свежих» газетах либо газетах двадцатилетней давности? Только в книгах.

Мало кто, увидев меня однажды, рискнет прийти еще раз. Ты пришла. У тебя была своя ностальгия.

* * *

Происходящее было похоже на шиву. Самая любимая квартира на Горького в один миг стала чужой, но на протяжении семи дней приходили друзья: попить чаю, попрощаться и забрать вещи, которые мы не стали увозить с собой.

Люди выходили из нашей квартиры с полными мешками и коробками. Мне здорово помогала бабушка – профессионал в области компактного складывания вещей, чемпион по «тетрису». Она сказала мне тогда очень важные слова: «Ты уезжаешь в хорошее время. Ты уезжаешь, будучи счастливой здесь, и каждый раз, когда ты будешь приезжать сюда, тебе будет двадцать четыре».

Каждый день приходили гости, было много разговоров о том, как они будут приезжать в наш светлый терем с балконом на море. Меня предупредили, что и треть таких обещаний не станет реальностью. Но в тот момент это было совершенно искренне: они правда хотели приезжать, а мы совершенно искренне их ждали.

Мы с самого начала понимали, что рано или поздно мы уедем. Мы из тех евреев-патриотов, которые хотят, чтобы в Израиле собрались все евреи – желание на уровне obsessive compulsive.

А еще была болезнь, которая толкнула нас на алию на полгода раньше. Та самая, о которой все знали и молчали, а некоторые попросту старались не замечать. Так проще и честнее, потому что помочь невозможно.

Стыдно быть больной, когда у тебя есть руки и ноги, а тебе нет и тридцати. Многие из тех, кто оставался у нас ночевать, видели мои приступы. Видели беспомощного Мишу, который бежал ночью в дежурную аптеку и возвращался с виноватым лицом: только баралгин в ампулах. Слышали треск разрывающейся ночной рубашки. Наблюдали меня, такую сильную обычно, ползающей по полу с воем: «Когда все это кончится?»

К сожалению, все хорошее, что было там, будет иметь этот горький жгучий привкус. Все самые радостные события протекали на фоне боли и ожидания неизбежного нового приступа, перед которым я была ничтожно бессильна.

Я любила нашу квартиру на Горького.

Там было место для всех и для всего. Там толпами ночевали наши друзья.

В долгие дни приступов я пыталась накачаться всем до состояния щей. Так мы говорили. Я мечтательно представляла себя сельдью, из которой тонким ножом вынимают все внутренности. И в трезвом состоянии я игриво смотрела на нож.

Мой любимый врач испробовал на мне все, что было в России. В какой-то момент он пригласил моего мужа на прием и за закрытой дверью сказал ему: «Немедленно в Израиль».

После получения визы репатрианта я пришла к нему прощаться, а он испугался: «Ты все еще здесь?» Но я успокоила его, показав вклеенную визу, и мы попрощались. Если бы не он, до Израиля я бы не доехала.

В Израиле после череды исследований меня отправили в клинику боли – вместе с Рубеном. Я получила препараты и начала пить их по схеме.