После того, как мы поженились, Рине пришлось учиться жить, а не выживать. Она прекрасно знала, что нужно для того, чтобы достойно лечь в деревянную коробку, покрытую звездно-полосатым флагом самой лучшей, самой передовой страны на планете. Ее учили убивать и умирать. Гражданская жизнь была холодной и далекой неизвестностью. Учили каждый день идти на смерть. Каждый день искать простой эффективный способ самоубийства.

Я не хотел вступать в брак. На тот момент я пережил два развода. Я наелся семейной жизнью по горло и понимал, что моя инвалидность несет лишь боль и страдания окружающим меня людям. Я не мог жениться, я не хотел больше приносить горе.

Мы часто и подолгу разговаривали по телефону. Слова ничего не значили, слова не имели смысла. «Хорошо, – сказал я, – а если у нас ничего не получится, что ты будешь делать, когда поймешь, что я – не то, что тебе нужно?» – «Подожди, Рубен, – сказала Рина, – мне надо посмотреть в календарь». Рина нашла календарь, в календаре были отмечены даты добровольного набора в горячие точки. «В Афганистан, – сказала Рина. – Если у нас ничего не получится, я поеду в Афганистан». Эта фраза не была ни патетической, ни кокетливой. В Афганистан так в Афганистан. В Афганистане могут убить, и нет ничего на свете лучше смерти за Родину.

Рина мечтала о флаге, о салютующих в воздух бывших коллегах, она мечтала о красивой церемонии похорон. Она мечтала, а я знал, что есть вещи страшнее смерти. В конце концов, мы все смертны, но не всем выпадает горькое несчастье серьезного ранения, случайного осколка или неслучайной пули. Потерять ноги не беда, без ног можно жить. Но бывают ранения и похуже.

Мечтать о смерти нормально. Многие солдаты мечтают о смерти. Храбрые солдаты каждую секунду жизни готовы отдать своей профессии. Солдаты могут говорить о чем угодно, но никто не хочет вернуться домой, например, полностью парализованным или слепым.

О ветеранах и инвалидах в Америке пишут книги, снимают кино, но во всех этих книгах и в каждом фильме воспевается победа и храбрость, готовность к смерти и верность присяге. Но даже инвалидам в голливудских фильмах оставляют способность шевелить руками. Или хотя бы одной рукой.

Мы вместе. Мы неплохо живем. У меня есть жена. У меня хорошая жена.

* * *

Когда приходишь к Рине в гости в первый раз, она обязательно покажет свой дембельский альбом и каску, сопроводив все размеренным, но не лишенным юмора, рассказом о курсе молодого бойца, об особенностях американской армии, о подробностях иракской кампании и – скромно – о себе. Рина не знает, что она очень скромная и что ее скромность – ее настоящее очарование.

Не та скромность, которую она критикует на страницах соцсетей, а истинная, врожденная, не вмененная никем и абсолютно органичная.

Рина будет рассказывать детально. Она уверена, что детали и факты интересны. Я тоже.

Я более чем уверена, ведь человек – это не только тот собеседник, которого ты видишь в данный момент времени, но и вся череда событий из его жизни, предшествующая вашей встрече.

Мой папа тоже был таким гостем у Рины. Они веселились, примеряли американскую форму, смотрели фотографии. Папа с интересом задавал вопросы, а Рина живо и интересно отвечала.

«Солдат – он и в Африке солдат», – задумчиво сказал папа, выпуская клубы дыма.

Значит, нет и не было никакой войны между ними. Ни холодной, ни горячей. И я совсем не хочу сказать, что они были просто пешками идеологических войн на карте мира, нет.

Да, каждый из них в прошлом – солдат, присягнувший защищать свою страну и выполняющий приказ, но этот солдат был и есть личность в первую очередь.