А еще в музеях иногда случается чудо. Иногда музейный смотритель за десять минут его и моего времени отражает больше, чем все экспонаты его павильона.

Мы с Риной в музее. Рина считает, что мне нужно чаще выходить из комнаты, смотреть на музеи и природу Израиля. Я иногда соглашаюсь с Риной. Конечно, и музеи, и природу можно увидеть на красивом экране моего компьютера. Зачем выходить из комнаты, если все экспонаты всех музеев мира доступны современному человеку за два клика компьютерной мыши.

Середина дня. Чудесное время, когда музей пуст, никого нет, только музейные служащие.

Служащий слышит нашу русскую речь, подходит к нам.

– Вы откуда?

– Сложно объяснять.

Я обрушиваю на пожилого человека весь поток своей биографии. Я прекрасно понимаю, что до него доходит едва ли половина сказанного мной. Я внук испанцев, сын француженки, муж еврейки. И тогда происходит чудо – собеседник рассказывает мне свою жизнь, укладывая затейливые переплетения событий в десять минут. Что можно рассказать за десять минут?

Ему много лет. В стране исхода у него было все – жена, дети, машина и двухэтажный дом. Однажды в его жизни случилось чудо. На широком перекрестке остановилась простая невзрачная машина. Светофор зажегся зеленым, а машина продолжала стоять на перекрестке. Восток есть восток. Водитель машины обедал. Подошел полицейский, вежливо спросил, почему машина не едет, ведь светофор дал зеленый свет. «Почему ты стоишь?» – спросил полицейский. «Почему ты стоишь?» – спрашивала толпа. Водитель машины ответил с уважением, тихо и отчетливо. «Я таджик, это моя земля – Таджикистан. Хочу – еду, хочу – стою».

Мой собеседник, служитель музея, спокойно рассказывает мне, что его машина была больше и быстрее машины этого таджика. Жена – красавица, двухэтажный дом, что еще надо человеку. В тот же день он пошел в синагогу и спросил у раввина:

– Рабби, а где моя земля? Я согласен жить без двухэтажного дома, я могу ходить ногами, не имея машины, но я хочу ходить по своей земле.

За две недели он собрал все документы. Две недели он убеждал жену уехать вместе с ним. За две недели он простился с чужой землей. Сейчас он на пенсии. Здесь, в Израиле, он принял свою жену в новом доме, помог ей лечить болезнь, о которой не говорят. Здесь, в Израиле, он похоронил женщину, которая когда-то не хотела уезжать вместе с ним в неизвестность. Здесь, в Израиле, он любил, его любили. Другая семья, много детей. Здесь, в Израиле, он не смог назвать мне имена всех своих внуков и внучек.

– Ты навсегда в Израиле? – спросил меня пожилой человек.

– Навсегда, – ответил я.

– Ты знаешь, что здесь с тобой может произойти чудо? Знаешь ли ты, что если там, наверху, захотят, то ты сможешь встать с коляски и идти своими ногами?

– Я скажу тебе лучше, у меня был выбор: сидеть в коляске, тяжело болеть и жить недолго или попасть в больницу, вылечиться, а после – сидеть в коляске и смотреть на солнце Израиля, на землю Израиля, на музеи Израиля.

Мы пожелали друг другу здоровья и долгих лет жизни. Восток есть восток.

Я еврей

Я – еврей. Израиль – огромная страна. Государственные языки Израиля – иврит и арабский.

Индия тоже большая страна. И Россия большая страна. Если я встречу индуса, я скажу ему, что он индус. Если я ошибусь, неважно. Каждый имеет право на ошибку. На самом деле я глубоко верю, что живущий в Индии – индус. Пусть я ошибусь, пусть этот человек из Индии не считает себя индусом. В конце концов, он имеет право считать себя кем угодно. Больше миллиарда индусов для меня, разумеется, разделены точными названиями рас и каст.