– Хватайте его! – загорланил я так, что чуть сам не оглох. – Задержите! Это бандит!

Еще хуже сделал. Сектанты вместо того, чтобы на дорогу выбежать, обратно к домам прижались. А Птаха поднажал, только пятки сверкают. Если бы не скафандр громоздкий, уже бы до конца улочки домчал.

Попытался я на «Блэкберн» залезть, но где уж! Лодыжку словно раскаленным шкворнем прожгло. Уйдет… Уйдет, сучонок!

И вдруг уловил я боковым зрением, как поднялась на ноги Лиза. Встала над недвижной Олимпиадой, руки рупором сложила и – как пионерка на слете:

– Великий Механизмус гнева полон! Предерзкий грешник стал тому виной. Размыкайте ж немедля в чистом поле сквернавца – и покой узрите вновь!

Не самого высокого пошиба стишки, и чистое поле с учетом окружавшего нас лесистого ландшафта явно притянуто за уши, но литературоведческий анализ – дело девятое. Важно, что призыв дошел до адресатов, то есть до общинников, которые, услышав его, разразились воплями:

– Отец Статор! Это его голос! Наш отец с нами!

Лизу за кустарником не видно, но слышно хорошо. Они сперва к ней кинулись, я еле успел ей под коленки подкатиться и на землю свалить, чтобы женской своей наружностью не отсвечивала. Шепчу:

– Гаркни на них еще раз! И не высовывайся!

В настоящей ипостаси они ее еще не видели, и кто знает, какова будет реакция.

Лиза привстала, снова руки ко рту поднесла и уже белым стихом, без рифмы:

– Куда бежите, глупые созданья? Ужель презрели повеление мое?

Ей бы таким слогом Шекспира переводить или каких-нибудь античных греков. Талант пропадает!

Развернулись общинники после ее окрика и – за Птахой вдогонку. Настигли, окружили, повалили на дорогу… куча-мала образовалась…

Все. Конец горному королю.

* * *

Олимпиада выжила. То ли у нее, как у меня, сопротивляемость повышенная, то ли у Птахиной электрической тросточки батарея уже на последнем издыхании была и сила тока оказалась ослабленной. Мне удалось-таки завести мотоцикл, и я доставил пострадавшую в райцентр. Там фельдшерица, которую мы за последнее время загрузили работой, дала ей кислородную подушку, присыпала марганцовкой ожоги и прописала полный покой. Олимпиада наотрез отказалась оставаться в палате – помнила, что там умер Санка, – и выпросилась домой. Фельдшерица долго упиралась, настаивала, что больной необходим присмотр. Вопрос решился, когда в няньки себя предложила Лиза. По строгости закона мне предписывалось взять ее под стражу как пособницу преступника, но я, чего греха таить, подзакрыл глаза на формальности. У меня не было зла на этих двух чудачек, и я бы с удовольствием отпустил их на все четыре стороны. И вообще… я всего-навсего консультант, пусть Егор Петрович решает, кого прощать, а кого наказывать.

Однако Егор Петрович в запарке про содомиток не вспоминал. Немало хлопот ему доставил Тимофей, которого с открытым переломом пришлось переправить в пермскую больницу, где понадобилось объяснять, что за человек, откуда взялся и почему при нем нет документов. Я – опять грешен! – помог братьям соорудить более-менее правдоподобную историю, в которой правда монтировалась с вымыслом. Мы представили Тимофея как бывшего белогвардейского поручика, раскаявшегося, но не смевшего явиться с повинной. Я в красках расписал его героическое участие в обезвреживании Птахи, и он получил от власти прощение. Благодаря моему заступничеству ему после выписки обещали предоставить в городе комнату и подобрать работу по технической специальности. Что до его жандармского прошлого, то мы его скрыли. Архивные выписки я оставил при себе и сказал Тимофею, что он будет находиться под моим постоянным надзором, и, если позволит себе какую-нибудь контрреволюционную выходку, у меня найдется чем его прижать.